Он сгорел.

      Выдался тяжёлый день, но в столь приятном обществе. В обществе, которое будоражило каждую клеточку тела, заставляя трепетать от незначительных взглядов, случайных прикосновений и резких слов, сказанных совершенно необдуманно.       Верховенский закрыл за собой дверь и тяжело сглотнул, замерев спиной к стене: колени подвели. Дыхание участилось; стало душно, словно кто-то растопил печь посреди жаркого лета. Ослабив ворот рубахи и расстегнув жилетку, он прошёл к столу, желая выпить. Ядрёная жидкость обожгла горло, немного приведя в чувство. В голове засел один единственный образ: такого обычного, но особенного художника, чьи руки не боятся тяжёлой работы, чьи глаза повидали немало судеб, чья улыбка для него дороже и ярче светила небесного.       Пиджак перелёг на спинку стула, вскоре туда же отправилась и жилетка, а верхние пуговицы рубахи были расстёгнуты. Руки упёрлись в стол, частично передавая тому всю тяжесть тела. Блуждающий взгляд заметил на столе красный мячик, который до сих пор хранил запах прежнего хозяина. Пётр, глубоко вдохнув, провёл ладонью по шее, растирая и сжимая её. Желанный аромат сводил с ума, заставляя тело гореть изнутри, выжигая до тла все остатки рассудка и приличия.       Рубашка ограничивает, брюки давят; всё норовит искусить дух его на разврат; а он и не против. Раскрытая ладонь скользнула по бедру, растирая напряжённую мышцу и проходясь близь паха, раздражая его теплом.       — Что же Вы творите со мной, Алексей? — тихо с невероятной нежностью выдохнул революционер, прикрывая глаза и выправляя рубаху. Тело нагревалось, требуя внимания и ласки.       Теперь ладонь открыто легла на встопорщенные брюки, оглаживая плоть через плотную ткань. Он издал тихий стон и крепко сжал вторую руку, упиравшуюся в стол, в кулак. Низ живота возбуждённо затрепетал, передавая сласть предвкушения выше.       — Мгх... так нельзя, — внезапно опомнился нигилист, отнимая ласкающую руку и сжимая её до белых полумесяцев от ногтей. Лишь сейчас он вновь открыл глаза и тяжко выдохнул, снова прикладываясь к бутылке.       Оставшиеся пуговицы освободились, полностью открывая стройный торс; обувь осталась подле стула; Верховенский прошёл к кровати, круговыми движениями поглаживая гладкую грудь. Он взобрался к изголовью и бессильно вытянулся по центру кровати, нервно перебирая в пальцах собственные волосы, а в голове весь день. В памяти то и дело всплывали образы возлюбленного, совершенно обыденные, невинные, но выводящие из строя дыхание. Каждая улыбка, адресованная ему в этот день, особенно нежно хранилась, как редкое, искренне явление.       Свободная рука обрисовывала незаурядные рисунки на животе, вновь вызывая жгучий трепет. Неприятная дрожь пробежалась от бёдер до самых плечей, напрягая последние. Дыхание казалось слишком громким, а удары сердце гулко отзывались в ушах. Ладонь скользнула под брюки, прежде расстегнув их и дав члену больше свободного пространства, скользнула по нему, начиная медленно и нежно растирать. Пётр сдавленно замычал, прикусывая фалангу пальца и напрягаясь всем телом; живот начал прерывисто двигаться, то втягиваясь, то приобретая первозданный вид; колени сошлись и чуть согнулись, в то время как ступни наоборот разошлись.       Он не смел открывать глаз - пред ними всё ещё был образ художника, которого он так отчаянно пытался от всего уберечь, а главное от себя самого. Рука сжимается и начинает стремительно двигаться, лишь больше раскаляя желание человеческого тепла.       «Слова честны и открыты, а руки... руки его грубы и искусны», — внезапно вспоминает мужчина, срываясь на слабый стон от одной только мысли, что его, нежные, неприученные к труду руки, могут заменить крепкие ладони студента: жёсткие, шершавые и наверняка дрожащие в подобных процессах. Эта мысль заставляет выгнуться и податься тазом ближе, в руку; член идёт легко от немалого выделения смазки.       Большой палец проходится по длине, продавливая и вырисовывая выступившие венки, переходя на головку; неудачное прохождение по уретре, вызывает полувсхлип-полустон, который вынуждает вытянуть соседнюю подушки и обнять её, закусывая ближайший угол, чтобы уменьшить слышимость непристойных звуков. Привлекать лишнее внимание сейчас было опасно.       Нигилист переворачивается на живот и, тяжело дыша, усаживается на колени. Обеими руками прижав подушку к кровати, он начинает двигать тазом, проталкивая член между подушкой и кроватью. Сначала медленно, как с человеком, словно выверяя не доставляет ли он дискомфорт; убедившись, что того нет, революционер ускоряет ритм и сгибается пополам, упираясь лбом в край подушки, что он прежде закусывал.       Перед глазами уже нет точных образов, лишь белые пятна, яркие круги и почти выдуманные картинки; вспомнилась широкая спина студента, что теперь мелькала обнажённая на закоулках воображение; он хотел оставить собственные метки на этой рельефной спине, пусть и без этого Кириллов был отмечен его кровью. Перебороть желание было тяжело, а Пётр и вовсе этого делать не собирался. Толчки усилились, а он сильнее впился в подушку, на сей раз выпуская клыки. Ткань рвётся. Верховенский довольно выдыхает и выпускает "жертву" из пасти, тяжело дыша через рот.       — О-ох, А-алексей, — он протяжно простанывает и вновь выпрямляется, перенося основной вес на колени. Руки сильнее давят на подушку, а бёдра толкаются медленнее, но с большей силой. Щёки розовеют от осознания, но останавливаться сейчас было бы глупостью. Голубые, небесно-голубые, светлые глаза, когда смотрят с осуждением, кажутся лишь краше, в них появляется та самая жилка неодобрения, почти отвращения, какая же редкость для столь понимающего и ласкового человека.       Снова налегая на свою "жертву" почти всем телом, Пьер утыкается лицом в подушку, переходя на жалобно скуление. Руки отпускают подушки и возвращаются на прежние места: левая возобновляет рваные движения по важному паху, вторая же приникает ко рту; зубы впиваются в пястную кость, с такой силой, что выступает кровь; горячая кровь, обжигающая подбородок и пачкающая белую подушку.       Он выгибается, прогибаясь в спине, запрокидывает голову и кончает, беззвучно хватая губами воздух. Алая кровь стекает с подбородка по шее, лишь усиливая мелкую дрожь, вызванную скорой развязкой. Нигилист раскрывает глаза и с минуту смотрит в потолок, тяжело дыша и чувствуя уходящее тепло. Взгляд падает вниз: подушка порвана и запачкана кровью и спермой. Разглядывает ладонь и медленно затягивающуюся рану.       Грубо.       Он сгорел.