Клуб Весёлых и Нетрудоустроенных

— Бляя-ядь! — простонал Германия сдавленно. У него появилось непреодолимое желание побиться головой об стол — важные бумаги, требующие его подписи, не заканчивались, а перед глазами уже опасно плыло. Иногда Германия позволял себе материться на редких языках, вроде русского, которого в Евросоюзе не понимают. Ну или притворяются, что не понимают — сейчас это модно, говорят. Германии не хотелось спать, но до ужаса хотелось хотя бы кофе выпить, чтобы зрение вновь обрело чёткость. Ближайшие три дня, а то и всю неделю, он ночует в офисе. Выходить в коридор за кофе не хотелось. Во-первых, к кофемашине наверняка очередь, во-вторых, к нему обязательно пристанет кто-нибудь надоедливый с просьбой разобраться в какой-нибудь бредовой ситуации, в-третьих, кофе в их местной кофемашине был просто ужасен. По мнению Германии, эти три весомых аргумента были приличным поводом, чтобы никуда не идти и продолжать умирать, лёжа головой на столе, об который по-прежнему хотелось побиться, а желательно и убиться заодно. Вдруг дверь хлопнула. Германии недосуг было поднять голову, а потому он принялся гадать, кто такой наглый, что ворвался к главе Евросоюза в кабинет без стука. Возможно, Британия. Или Франция. Да хоть сам Евросоюз. Но Господи, только, пожалуйста, не тот, о ком Германия подумал в первую очередь! — Подыхаешь. Как замечательно мои люди работают, однако, — проворковал сиплый и низкий смешливый голос над головой. Германия едва подавил порыв застонать. Он был хорошим существом, Господи, за что ты его наказываешь?.. — Зачем пришёл? — Германия не желал смотреть в лицо этого чёрта, а потому пробубнил это себе в бумаги, так и не желая оторвать голову от стола. — Ещё одну солидную стопочку принёс. Я тебе её тут на краешек стола положу… — судя по всему, идея обладателя голоса оказалась провальной, и бумаги посыпались на пол. Голос тихо ругнулся и, поставив на стол что-то ещё, принялся их собирать. — Оставь так, — попросил его Германия жалобно. — Только уйди пожалуйста, Россия! — Я только пришёл, а ты уже меня гонишь, — укоризненно вздохнул голос. — Ну ладно, как скажешь. Твой кофе на столе. Германия ошарашенно поднял голову, но за Россией уже захлопнулась дверь. А на столе, и вправду, стоял стаканчик со свежим кофе. Пах он просто чудесно, и явно не был той коричнево-серой жижей, что выплёвывала раз за разом их местная кофемашина. На пенке было нарисовано неумелое, но старательное сердечко. «Твою ж мать», — Германия-таки ударился пару раз головой об столешницу, но особо прояснить мысли это не помогло. Всё началось ещё после войны, когда Россия воспылал к Германии внезапным любовным интересом. Но тогда всё закончилось, так и не начавшись — у России было слишком много других дел, и он не успевал уделять время обхаживаниям Германии. Спустя несколько десятков лет, уже после распада СССР, ситуация повторилась. Германия на ухаживания не реагировал, справедливо считая, что на этот раз уже они оба слишком заняты работой, чтобы совмещать это с отношениями. Ну а последний, третий раз, был, как ни странно, теперь. Россия, почему-то, счёл время украинского конфликта и летящей в тартары мировой экономики самым подходящим, чтобы подкатить. И вот, уже второй месяц подряд Германия терпел чужое не в меру пристальное внимание. Он, мягко говоря, не собирался отвечать взаимностью, но Россия быстро понял, что навязчивость его раздражает, а потому появлялся только в моменты падения моральных ориентиров и общей подавленности — такое происходило, когда Германия сильно уставал. Так вот, Россия приходил (неважно, куда и как, некоторые случаи Германия предпочитает не вспоминать), приносил именно то, что было Германии необходимо в той или иной степени, наслаждался тем, как Германия пытается его прогнать, после чего прогонялся-таки в противоположную от Германии сторону. Германия обнаруживал у себя в руках так желаемую им ранее вещь — в данном случае кофе, и не успевал Россию поблагодарить. Ни за прошлые разы, ни за этот. И совершенно случайным образом получалось так, что вне работы Германия теперь постоянно думал только о России. Сначала был благодарен, потом раздражался тому, как профессионально Россия им манипулирует, и до следующей встречи так себя накручивал, что в Россию вместо благодарности летела лишь ругань. А Россия кокетливо, будто и не слыша, здоровался, шутил, и без обиняков уходил, когда его прогоняли. И Германия бы заподозрил Россию во всяких нехороших вещах, вроде установленной прослушки, если бы не проверял свою одежду и свой кабинет еженедельно, и если бы не знал, что абсолютно точно ничего из своих желаний он не произносит вслух, а только лишь думает. Способ подслушивать мысли люди ещё не изобрели. Германия сделал глоток обжигающе-горячего кофе с корицей, довольно зажмурился. Настроение странным образом поползло вверх. Германия даже нашёл в себе силы встать из-за стола и поднять те документы, что принёс Россия. Медленно листая их, Германия впадал в ступор. Он прикрыл глаза. Потёр переносицу. Потом нашёл на столе очки, нахлобучил их на нос и перечитал ещё раз. Никакой ошибки быть не могло. Россия принёс документы, подписав которые, Германия будет свободен целую неделю! Потому что в них прописаны основные тезисы, с которыми Германия должен был работать, всё в ёмком и удобном формате, а главное — все подписи собраны! И даже (Германия не хочет думать, как России это удалось) печати Евросоюза и ООН. Всё, что оставалось Германии, это поставить свою подпись. Он хлопнул глазами два раза, смачно выругался (на этот раз почему-то на польском) и потянулся за мобильником. Контакт «Российская Федерация», нарочно исключительно официальный, светил придурковатой фоткой, которую Россия, судя по всему, установил себе сам. Когда он успел в телефоне его полазить, Германия не представлял. Чуть поколебавшись, Германия решительно нажал вызов. — Слушаю, — проговорил Россия бархатно, будто только и ждал, что Германия ему позвонит. — Спасибо, — вздохнул Германия. Всё же, он не был настолько бессовестным, чтобы не поблагодарить за целую неделю отпуска. Предполагалось, что теперь Россия потребует себе в награду свидание, и Германия не сможет ему отказать. Один вечер из свободной недели Германия, в качестве благодарности, не против уделить ему. Но Россия повёл себя совсем не так, как предполагалось. — Не за что, дорогой, — чарующе рассмеялся он, и у Германии внутри сладким дымом осел этот смех. — Это всё? Если так, то я хотел бы вернуться к работе. — А ты ничего не хочешь, ну… В качестве благодарности? — растерянно спросил Германия. Обычно те, кому он должен, сами прекрасно об этом знали, и не смущались требовать плату. — Я сделал от чистого сердца. Какая благодарность? — переспросил Россия, словно не понимая, но Германия услышал в его голосе легкий сарказм. — Нет ничего, что ты можешь сделать для меня. Мне, например, надо, чтобы Берлин официально начал покупать мой газ за рубли. Или Евросоюз, эта злокачественная опухоль планеты, наконец рассосался. — Это… — начал было Германия рассерженно, но его перебили. — Не в твоей компетенции, я знаю. А если даже и в твоей, ты всё равно этого делать не будешь, — Россия опять рассмеялся, и у Германии в животе всё скрутилось. Он не заметил, как сильно сжал телефон и вцепился пальцами в злополучные бумаги. — Никакой благодарности, дорогой. Я не мешаю личное с работой. — Только что смешал, выдав мне недельный отпуск! — Германия не понимал, почему так рассержен. Возможно, глубоко внутри он был разочарован, что Россия вместо свидания говорил с ним о политике, но это только возможно, и ещё совсем ни о чём не говорит. — Ты прав, каюсь, — согласился Россия. — Я хочу позвать тебя на свидание, но что-то мне подсказывает, что свидание из благодарности — отнюдь не лучшая идея. Германия многозначительно промолчал, тем самым подтверждая, что Россия прав. — Я свободен в выходные. Приходи в субботу, адрес знаешь. Но только если ты сам захочешь, потому что вечер будет с продолжением. Ну, ты понял. А не захочешь — я не обижусь. Пока-пока. Германия не успел ничего ответить — Россия сбросил трубку. А Германия остался в тишине своего кабинета наедине со странными мыслями. Трахаться из благодарности он точно не собирался. Россия и в этом предсказал его поведение, поставив перед выбором: а что если не из благодарности? Просто так потрахаться, а? Как только эта фраза сформировалась в мозгу Германии, как он понял, что и отпуск Россия ему дал в своих целях: сегодня был вторник, и у Германии есть ещё целая неделя на раздумья. Отпускная неделя. В течение которой его мозги сварятся, и он не сможет как следует отдохнуть, потому что всё время будет думать только о чёртовом русском с его вечной проницательностью. Россия был вполне неплох. Да что там, сексуален. Как раньше, так и теперь он представлял из себя кусок литых мышц, только где-то около девяностых он был очень уж жилист, а сейчас набрал массу. Не то чтобы Германия специально присматривался. По-прежнему стискивая в руках документы, Германия думал, чем ему грозит перепих с Россией. По-видимому, ничем серьёзным — Россия отходчив, и заставлять вступать Германию в какие-то серьёзные отношения он не будет. А если сам перепих Германии не понравится — ничего страшного. Ведь не то чтобы у Германии особо большой выбор удовлетворяющих его партнёров. Один лишь Италия полностью устраивал его и в сексе, и в отношении к этому — его полностью удовлетворял секс по дружбе. Но всё равно Итальянец был не совсем в его вкусе — темноволосый и смуглокожий, он был, несомненно, горяч, но Германия предпочитал голубоглазых, желательно, блондинов. Италия иногда предъявлял ему за это, как за излишнюю самовлюблённость, но Германия, пусть и оставался голубоглазым, давно уже пристрастился к облику с чёрными волосами, которые любил отращивать аж до лопаток. Не секрет, что воплощения могут менять облик по собственному желанию. Большинство, конечно, предпочитает ходить в своём первоначальном, так называемом «истинном» обличье, и если и меняют, то только из-за каких-то важных событий истории. Так случилось и с Германией. Вторая мировая оставила слишком глубокий след на его психике. И раньше гордые «чистокровные» блондинистые волосы он поменял на угольно-чёрные, как нацистская форма. Он считал это клеймом, личным бременем, которое он обязался по собственной воле нести, чтобы никогда не забыть, как страшно было тогда, и как колыхалась кровью у горла неестественная жажда убивать. Германии было немного страшно сейчас — он боялся встречаться с Россией в слишком интимной обстановке, учитывая их общее прошлое, в котором глаза России сверкали искренней и неподдельной ненавистью. Вздохнув несколько раз, Германия подошёл к столу, нашёл ручку, и наклонившись, поставил несколько размашистых подписей. Ручка громко чиркнула, после чего была отброшена в сторону. Она задела стаканчик с недопитым кофе, тот, конечно же, опрокинулся, и весь стол оказался залит уже холодным кофе. Германия глубоко вдохнул, потом выдохнул, сосредоточенно пытаясь успокоится. Нужные для «отпуска» документы, благо, не пострадали. Кофе капнул со стола Германии на рубашку. На этот раз не выдержав, Германия громко выругался (предпочтя сделать это на родном немецком). Пятно не оттиралось даже влажными салфетками, а потому Германия, прикрыв его пиджаком, вышел из кабинета, приказав какому-то рабочему там убраться, и направился к кабинету Евросоюза. — Да, Германия? Ты что-то хотел? — Евросоюз, даже не оторвавшись от документов, безошибочно определил, кто к нему зашёл. — Отпуск на неделю, — Германия сложил документы в отчётную папку, которую, в свою очередь, положил на полку с новыми отчётностями. На этом его работа была завершена. — В самом деле? — Евросоюз от удивления даже соизволил поднять голову от документов. Выглядел он сонно — ему-то явно никто не носил кофе, самодовольно подумалось Германии. — Да, — настроение Германии вновь поползло вверх, ведь нет ничего лучше, чем испортить настроение ближнему своему. — У тебя же был этот… Не вспомню названия, важный незаконченный проект, в общем, — выдал Евросоюз свою заинтересованность, сверкнув золотыми глазами. На щеках его рассыпались звёзды-веснушки. Этим он напоминал Германии СССР и отчасти Америку — у первого были точно такие же веснушки, а у второго весьма похожие, только белые и лишь на половину лица. — Я принёс по нему отчётности, — хмыкнул Германия самодовольно. — И вообще, что за дурной тон, пенять на что-то своему начальству? — А, — Евросоюз не обратил на колкую иронию Германии ровно никакого внимания. Совсем распустился. — Хахаль твой новый помог, да? — Попредержи язык, — Германия скривился. — То есть, ещё не хахаль, но уже скоро, — удовлетворённо проворковал Евросоюз, даже привстав со своего кресла. — Кажется, у тебя там экологические и экономические дыры стоят в документах, — заметил Германия, пакостно улыбаясь. Теперь скривился Евросоюз. — И посплетничать уже нельзя, — буркнул он, уткнувшись обратно к себе в бумаги. — Посплетиничаем, когда отпуска совпадут, — то есть, никогда. Воодушевлённый Германия уже выходил из чужого кабинета, когда ему вслед прилетело: — Не расскажешь мне, расскажу Франции, — Германия, прежде чем захлопнуть за собой дверь, выматерился про себя на татарском. Франция был тем ещё сплетником, и уж если он узнает, Германии косточки будут перемывать все и каждый на протяжении следующих десяти лет. Германия вынужден был признать, что ему придётся всё рассказать Евросоюзу, который так старательно набивался ему в друзья, что становилось тошно. Подчинённый Германии, субординация, все дела. И вообще, Германии хватало подобных «друзей» в лице уже упоминаемых Италии и Франции. Пусть он ничего им не рассказывал из соображений целесообразности, но всё же… Всё же, учитывая вековую историю и все обстоятельства, они могли, наверное, считаться друзьями. Германия направился к лифту, и через некоторое время уже садился в машину. Находился он в Брюсселе и, и вправду был осведомлён, где находится квартира России здесь. Но сейчас он, конечно, поехал не туда. Его собственная квартира казалась пустой и до ужаса пыльной — Германия мог не бывать в ней неделями, или только приехать на несколько ночных часов, чтобы отрубиться, ни о чём не заботясь, а потом уехать вновь. Потянулась долгая неделя отдыха и лихорадочных раздумий. Германия ещё раз сверил адрес и абсолютно точно уверился, что пришёл туда. Брюссельская квартира России находилась здесь. Он занёс руку, чтобы нажать нужные кнопки на домофоне, но нелепо замер. Он знал номер квартиры, но что-то заставляло его до ужаса нервничать. Было два часа дня. До вечера ещё далеко — Германия специально выбрал именно это время. Он хотел просто пообщаться с Россией, и только если ему понравится «свидание», можно будет и о дальнейшем подумать. Германия не знал, почему он так надеялся на это самое «дальнейшее». Возможно, потому что Россия просто в его вкусе. А возможно, потому, что он просто ищет тех, кто похож на Россию, мелькнуло в голове робко, но Германия придушил подобные мысли на корню. Он взял себя в руки и позвонил. Ему открыли, не спрашивая. Германия, немного опасливо оглядываясь, зашёл в тёмный подъезд. Консьерж проводил его равнодушным взглядом. Видимо, его предупредили. Спустя пару минут Германия уже стоял на пороге чужой квартиры, но ни позвонить, ни постучать, ни просто зайти он не решался, переминаясь с ноги на ногу. Ему было непонятно отчего страшно. Через несколько секунд дверь перед Германией сама собой открылась. Россия мягко улыбался. На нём был халат, судя по виду, очень мягкий, тёмно-синего цвета. Несмотря на то, что халат был завязан, грудь России была обнажена наполовину. У Германии скрутило под ложечкой, когда он нечаянно уткнулся глазами прямо в эту грудь, находящуюся прямо на уровне его глаз. На груди была белая шерсть, и он затруднился бы подобрать другое слово, чтобы описать этот мягкий пушок, не слишком разросшийся, но вполне себе… Сексуальный, чёрт возьми. Над его головой весело хмыкнули. Германия мгновенно отвёл взгляд, и жар прилил к щекам. — Я не вовремя, да? — он запоздало сообразил, что перед приходом надо было хотя бы написать, и ждали его наверняка ближе к вечеру. — Наоборот, — Россия открыл дверь шире, пропуская Германию внутрь квартиры, и закрыл за ним. — В самый раз. Ещё ничего не успело остыть. Проходи, раздевайся. Германия стянул обувь, аккуратно поставил её в угол и прошёл вслед за Россией в какую-то комнату. В этой квартире он был лишь несколько раз, и только в рабочем кабинете. Теперь они оказались в так называемой «гостиной», как окрестил её Германия про себя. Широкий диван был расправлен и весь завален большими и маленькими разноцветными подушками, что напоминало кровать и выглядело очень интимно. Германия сглотнул. На стене напротив дивана висел плоский большой телевизор-плазма. Перед диваном стоял низкий столик с едой и алкоголем. Бокалы были пусты. — Присаживайся, — Россия махнул рукой на импровизированную «кровать». Германия неловко присел на самый краешек. Россия, взглянув на картину «бедный родственник пришёл просить на хлеб, а теперь думает, как украсть пепельницу, чтобы не заметили», вздохнул. — Успокойся. Никто не собирается тебя насиловать. Мы просто посмотрим телик и поедим, — Россия неопределённо махнул рукой в воздухе. — А потом продолжим, если захочешь. Халат был достаточно коротким, чтобы открывать икры России. Достаточно неплохие икры, да что там, сам Германия мог о таких только мечтать! Россия, не наблюдая никакой внятной реакции на свои слова, кроме короткого «угу», ушёл из гостиной. Наверняка, на кухню. Спустя минуту он вернулся. Германия по-прежнему сидел на самом краешке и не подавал никаких признаков жизни, уставившись в пол. — Гер, да у тебя глаза в кучу, — Россия незаметно подошёл, стянул очки с чужого лица, сел рядом, прижался боком. — Что ты делаешь?! — с Германии как оцепенение спало. Он неловко дёрнулся, но Россия лишь положил очки на столик, осторожно приобнял Германию за талию, заставив откинуться на удобные подушки, и больше никаких активных действий не предпринимал. — Ничего, — Россия нашарил где-то рядом с собой пульт и включил телевизор. — Извини, у меня только русскоязычные каналы. Через некоторое время простого листания каналов Германия разрешил себе расслабиться и даже уронить голову на чужое плечо. Отпуск его прошёл так себе, потому что Германия почти на физическом уровне не мог заставить себя расслабится — и вот теперь, пригревшийся под чужим боком, он чувствовал, как приятные мурашки бегут по телу от того, что Россия тепло дышит ему в щёку. По телику крутили одни новости и советские фильмы. Новости Россия пролистывал, потому что смотреть русские новости вместе было по меньшей мере бессмысленно, а советские фильмы переключал наверняка потому, что не хотел нагнетать обстановку теми старыми событиями. В основном, советские фильмы были о войне. Других им, к сожалению, не попалось, и Германию это немного расстроило. Он всё ещё хранил в своей памяти то, каким счастливым выглядел Союз, создавая свою киноиндустрию. — О, что это? — подал голос Германия, когда на экране мелькнуло что-то, отличное от новостей и советских фильмом. — КВН это, — произнёс Россия. В голосе его слышалась ностальгия. — Что? — переспросил Германия, вглядевшись в экран. Там объявляли, кажется «команду Мурманска». — Клуб Весёлых и Неработающих, — Россия хихикнул но, видя непонимающий взгляд Германии, поспешил пояснить: — Юмористическое шоу. Команды соревнуются в юморе, что-то вроде того. Ещё батя придумал. — О, — Германия вновь уставился в экран. Если это придумал ещё Союз, это должно быть интересно. Просмотр затягивал. Шутки были несколько наивными по меркам современных, а некоторые Германия и вовсе не понимал, но должен был признать, что это весьма интересно и даже смешно. — О, это моя любимая команда. «Союз», называется, — выдохнул Россия едва слышно. Германия стал смотреть ещё внимательней. — Вашему вниманию, — сказал человек с экрана, — представляется выступление в исполнении создателей таких хитов как: «Любишь ты Алёшку, чтобы не служить», — зал взорвался смехом и овациями, — «Папа может, папа может, нас в семье шестнадцать», а также «Я ночной хулиган, у меня есть мандат». — Мандат? — переспросил Германия, но Россия только обнял его крепче, погрустневшими глазами уставившись в телевизор. А там тем временем запели на знакомый заедающий мотив: — Мы Америку плохо знали, и Аляску в аренду сдали, но с тех пор лет прошло немало. Думаем, пора настала, — последнюю фразу люди пропели хором, и продолжили: — Забирать её скорей, заселять туда людей… — А ну хватит! — музыка исчезла, а кричащий человек укоризненно посмотрел на певших недавно людей, выглядевших теперь, как потерянные провинившиеся щенки. Зал зааплодировал. — Друзья, вы думаете, что поёте? — Это группа «Блестящие» думают, что поют, — ответил ему один из них, и на сцене хором засмеялись. Зал их поддержал. Германия немного отвлёкся, потому что Россия прижался к его щеке губами. Но глаза его по-прежнему смотрели в экран. — Так, откуда на сцене запах перегара? — Всё нормально, это со мной… Германия улыбнулся. Шутки, и в самом деле, были немного наивными и старыми, но в какой-то степени даже милыми. — Хватит поясничать! Лучше спойте песню. — Объявите меня. — Витя, объявляйте. — Тебя как по батюшке? — спросил, наверное, тот самый Витя, сделав шаг вперёд. — Какой батюшка, я татарин, — зал засмеялся. — Понял, — кивнул Витя. — Поёт лучший работник полумесяца в МакДональдсе, Айдар Гараев. Заиграла музыка. Человек красиво запел: — Много было парней у Маши, Глеб с ней в Турции отдыхал. Танцевал с ней на танцах Паша, на Приоре Арсен катал. Папой может, папой может быть кто угодно… — Айдар! Такого придурка, как вы, ещё поискать надо! — Не надо никого искать! Песня! — заиграла уже другая музыка, а милый пухляш выскочил вперёд и начал танцевать и петь. — Едут в столицу работать в стриптизе девки со всех городов. И каждый вечер на этом стриптизе видит толпа мужиков, — музыкальная пауза, — булочки московские, брянские да псковские! Германия вновь отвлёкся, наблюдая то, что было в телевизоре, лишь краем глаза. Он сосредоточился на том, как Россия крепко обнимал его за талию, поглаживая рукой по бедру. — Ой, — внезапно произнёс Россия, будто вспомнив о чём-то. — Думаю, тебе не стоит это смотреть, сейчас переключу… — Что? Нет, я хочу посмотреть! — развязалась шуточная борьба за пульт от телевизора, в результате которой победил Германия, прибегнув к хитрости. Россия остался ошарашен и зацелован, а пульт от телевизора спрятан в груду подушек. — Ладно, — Россия вздохнул. — Раз ты так хочешь… Только не обижайся потом. Эта фраза заинтриговала Германию ещё больше, и он внимательно уставился в экран, не заметив, как Россия снова его приобнял. — А для следующего номера мы хотели пригласить Дженифер Псаки, но она отказалась ехать в Африку, потому что у неё нет зимних вещей. — Слышал я одну легенду, сообщили ИТАРТАС, страны из Евросоюза что-то вводят против нас… — Но на санкции любые есть ответ у нас простой! Все старания Америки с Европой вдруг закончатся зимой! — Голубая труба в России есть, — на сцену вынесли большую пластиковую трубу с надписью «ГАЗ», одновременно с эти вынесли и символику Евросоюза — кольцо, окружённое звёздами. — И чего бы не хотели… — Этой самой зимой… — Ваши санкции вертели! — труба и кольцо резко начали сближаться, но ещё до того, как труба вошла в кольцо, имитируя неприличное действие, телевизор внезапно выключился. Россия нашёл-таки пульт. Германия сидел, ошеломлённый, в смешанных чувствах, и не знал, смеяться ему или плакать. Россия на него не смотрел. Германия тронул его за плечо — неверное, ему сейчас неловко… Когда Россия повернулся к нему, лицо его было странным. Германия недоумённо поднял бровь, и тут Россия оглушительно рассмеялся. — Ой, Германия, прости, я не могу, а-ха-ха-ха-ха! — он смеялся и смеялся, и Германия, глядя на него, начал улыбаться, а потом и вовсе рассмеялся вслед за ним. Напряжение, ощущаемое им даже в расслабленном состоянии, сейчас спало. — Вот, значит, как ты ко мне относишься, буду знать, — сквозь хохот выдавил Германия. Через пару минут они отсмеялись, и он сконфуженно замолк. Россия улыбнулся ему. — Будешь кушать? — он махнул рукой на столик. — Не откажусь, — кивнул Германия. Россия пододвинул столик к ним поближе. На нём оказалось несколько салатов в глубоких мисках. жаренная рыба и пиво в банках, а так же пустые бокалы и тарелки. Вино стояло на полу рядом с диваном. Честно говоря, Германии нравилась расслабленная домашняя обстановка. — Очень вкусно! Где заказывал? — рыба оказалась просто великолепной на вкус. Салаты, впрочем, ей не уступали. — Сам готовил, — ответил Россия, пряча выбившуюся белую прядь за ухо. Кажется, он был порядком смущён такой похвалой. — Ты шутишь? — переспросил Германия. Россия качнул головой, улыбаясь. — Сколько стоит, чтобы ты готовил мне каждый день? — шутливо спросил Германия. — Один твой поцелуй, — и непонятно, то ли Россия был серьёзен, то ли шутил. Германия решил, что ему всё понравилось, поэтому он совсем не против того самого «продолжения». А стоило вспомнить, как «газовая труба» входила в «кольцо Евросоюза», Германия почувствовал легкое возбуждение. Он облизал губы от жирной рыбы, переместился по дивану поближе к России и, внезапно обретя смелость, поцеловал, смакуя вкус чужих губ. Россия будто только того и ждал — Германия оказался опрокинут на подушки, а у поцелуя быстро перехватили инициативу, и он стал напористым, даже властным. Губы Германии горели, их терзали, не отрываясь — Россия был голоден, голоден именно до него, Германии, и это отчего-то возбуждало так, как не возбуждало ничто ни с кем и никогда. Чужая рука залезла Германии в штаны, сам Германия давно уже не был против, только Россия внезапно отановился. — Прости, — выдохнул он разгорячено в губы Германии. — Мы, наверно, спешим. Германия облизал свои истерзанные губы по кругу, словно нарочно (всё так и было, но мы об этом никому не скажем) соблазняя, заставляя продолжить, а нога его вдруг оказалась закинута России на бедро. — Не заставляй меня произносить это вслух, — едва Германия успел договорить, как на него снова набросились. Россия трогал везде, и это было совсем не то, что пусть и горячий в постели, но излишне предупредительный Италия. Германию больше не спрашивали. Его только ласкали, целовали, а потом и трахали — с оттяжкой, порыкивая в шею и загоняя до упора, так что перед глазами сверкали алые всполохи, а член стоял и обильно тёк. Такой жадности, такого безумства Германия не чувствовал слишком давно и так по нему истосковался, что сам впадал в это состояние. Они сливались, как животные в период гона — такая страсть была в глазах России, что Германия зажигался сам. Он давно не кончал так, чтобы до полуобморока. Да что там, он никогда так не кончал! А потом оказалось, что Россия тоже не против побыть снизу, и что ему не важно, как доставлять удовольствие — и у Германии с диким грохотом треснула крыша. Внутри России было сладко, узко, туго — охуенно было просто драть его, находиться внутри, слышать глубокие страстные стоны. А потом Германия сосал, утыкаясь носом в белые волоски на лобке, брал до самого горла, пока Россия не излился в очередной раз за день, плавно переходящий в вечер, а потом и в ночь. Выдохлись они уже под следующее утро. Германия лежал, бездумно смотря в потолок расширившимися глазами, и думал, что всё-таки Россия должен готовить ему каждый день. И не только готовить.