"Витя Романов"

      Сырые листья липнут к пошарканному полимеру, оставляют пятна на поверхности футбольного мяча, а он, теряя скорость и собирая на себя всю эту осеннюю грязь, всё катится по мокрому, чуть потрескавшемуся асфальту. "Ну и чё, ловить кто-то будет?" — отдалённо раздаётся откуда-то, кажется, с соседней улицы, когда мяч подкатывается к маленьким потёртым ботиночкам ребенка. Особой реакции поначалу не следует, малыш лишь замирает на месте, опуская голову, и, прищурив большие глазки, рассматривает удивительную вещицу.       Такие мячи этот ребенок видел часто. Посеревшие, выцветшие, потертые от беспощадных пинков и времени. Можно было сказать, что в какой-то момент они стали чуть ли не символом каждого двора в этом "поселке городского типа", неумело собранном из хрущевок и панелек.       Знал и тех, кто появлялся вслед за этими мячами: обычно то были парни, подростки, и выглядели они очень похоже друг на друга. Лица с пугающими гримасами злого интереса, взлохмаченные волосы, заношенная одежда, часто одинаковая, из одного-единственного крупного магазина на многие километры, костяшки пальцев, разбитые в кровь, казалось, ещё с самого рождения и навсегда — как будто бы такие отдельно рождались где-то по определенному шаблону, а дальнейшей их целью было всю жизнь играть в футбол и с "мелкими", издавая отвратительные смешки и матеря всё, на чём свет стоит.       Игры у них, разумеется, тоже были свои, особенные. Не сказать, чтоб разнообразные, но тем и лучше — быстро успеваешь привыкнуть, найти какой-никакой способ, как избежать очередного подобного развлечения. Более опытные успешно прятались даже от самих компаний.       Этот ребенок к таким, "разбирающимся во всём детям", как их в шутку называли те же взрослые, никогда не относился. Не получалось, словно он, как только появился, стал магнитом для всех неприятных личностей вокруг. В памяти даже как-то засели насмешливые слова незнакомца: "ты просто лезешь везде, хочешь слишком многого". В тот раз ребенок хотел только есть, потому и пытался утащить пачку гречки — иначе ведь не достать, дома не бывало ни еды, ни денег. Иногда, правда, удавалось сдать пустые бутылки, разбросанные мамашей по всей малюсенькой квартирке в десять квадратов, а потом уже пройтись до магазина в город, законно, как человек порядочный, купить что-то стоящее. Например, хлеб… Большую, пахнущую теплом буханку, в шуршащем пакете с красивой маркой местного завода. Такие дни мальчик определенно бы отмечал в календаре, если бы тот у него был.       Ребенок незаметно крутит головой в стороны, очень слабо, словно сил на какие-либо действия у него почти не осталось: отгоняет мысли, ведь те значительно притупляют реакцию, а, раз звучит чужой голос, нужно быть настороже. — Девчуль, толкни-ка его нам! — внезапно раздаётся свист и голос в нескольких метрах поодаль. Что ж, значит, ошибка. Не на соседней улице. Здесь. Звучит, будто бы в ухо кричат… Впрочем, терпимо.       Всё маленькое тельце тут же напрягается. Нет, не страшно, уже давно не страшно, скорее просто мерзко на душе, ведь в ещё не окрепшее сознание очень четко впивался каждый момент подобных встреч, все их последствия, и, стоило только вновь прогреметь рядом голосу какого-нибудь старшего парнишки, как приходило осознание: сейчас будет обидно и больно.       Были даже более реальные «памятки»: синяки, ссадины, царапины по всему телу, выбитый гораздо раньше срока молочный зуб… Много, много чего. Время от времени малышу даже казалось, что не придумали ещё столько цифр, чтобы посчитать все отметины, остающиеся после случайных встреч в немногочисленных дворах или переулках. Он сам, конечно, считать не умел, но вот Вася, соседский восемнадцатилетний парень, очень гордящийся и изо для в день хвастающийся своим образованием в пять классов, как-то рассказал "мелкому" про миллион. Вот, наверное, именно это число и подойдет.       Ребёнок поднимает головку, смотрит по сторонам, словно пытаясь найти кого-нибудь ещё, к кому бы могло быть это обращение. Нет, в пустом посёлке и дворы, зачастую, такие же пустые, никого вокруг нет, кроме этих парней, что почему-то медлят, не подходят. Вот почему же им не забрать свой чертов мяч самим? — Не слышит, что ли?       В ручках ребенка начинает шуршать пакет из-под хлеба, когда он прижимает его к своей груди сильнее. Вот за это уже он переживает: еда — вещь дорогая, ценится тут всеми, а особенно, когда находится в руках более слабого. Так ведь легче её получить.       Один из парней, высокий, со светлыми волосами и какими-то удивительно умными чертами лица для здешней молодежи, выступает вперёд и направляется прямо к ребёнку. Тот дёргается, всхлипывает, но лишь непроизвольно, больше от злости, чем от страха. Тут же фыркает от собственной ничтожности и с силой трет глаза ладошкой.       Ладно, может быть, и правда страшно… Но плакать точно нельзя! Пусть хоть сто раз ударят, он не заплачет! Нет, не заплачет! Мужчины не плачут, вот и он не должен! Не должен плакать и отдавать честно купленный хлеб. Пусть хоть все впятером будут отнимать, он зубами вцепится, но не отдаст.       Картина, признаться, просто забавная. Жалкая, оттого и смешно становится. Наверное, именно потому подросток, уверенно вышедший вперед и уже сделавший шаг навстречу, теперь в удивлении замирает и растеряно рассматривает эту живую диковинку перед собой. — Это ты ещё чего? А ну не дергайся так, мы не изверги. Бить тебя тут не будут, — при слове "бить" тело малыша напрягается ещё сильнее, собирая последние силы чтобы защитить хотя бы лицо и живот.       Тут же проносится мимолетная идея: бежать. О нет, бежать точно нельзя, бессмысленное занятие, требующее слишком много энергии. Как минимум, об этом думать нужно было раньше, когда парни находились дальше ещё на столько же метров, а теперь уже им труда не составит в два прыжка достигнуть его. Только интерес подогреет, верно, и потому лучше стоять. Стоять, не двигаться, не дышать. Желательно просто провалиться под землю, чтоб больше ничего этого не было.       Между тем, двое из компании тоже начинают приближаться, не желая пропускать столь интересное шоу с участием буквально настоящего комочка чистого напряжения, однако тот, что вышел первым, делаем им странный знак — останавливаются, подумать только.       Шаг, ещё шаг; листья под ногами издают странные звуки, похожие на смесь шороха и хлюпанья воды. Ребенок чувствует, как парень оказывается совсем рядом, как присаживается на корточки и зачем-то пытается разглядеть его лицо. Сделать это непросто: голова у маленького человечка опущена вниз, прижата к груди, а сам он тихо шмыгает носом. Однако даже так тот умудряется рассмотреть выпирающие скулы, большие мешки под глазами, в которые те голубые глазки словно проваливались, острый носик, немного изогнутый на переносице, будто сломанный недавно.       Обертка предательски шуршит в руках, а дитё лишь сильнее впивается маленькими ладошками, тонкими посиневшими пальчиками в доставшуюся с таким трудом еду. — Эй, ты кто вообще? Чей, как звать? — в ответ ребенок зажато мотает головой и бурчит что-то вроде "не знаю". Правда не знает, мамка как только не называла. Так и не придумала что-то одно, не захотела утруждаться.       Парень шумно вздыхает, выпрямляется и оборачивается к шайке, в растерянности пожимая плечами. — Нужно с ним сделать что-то, — парни косо поглядывают то на «мордочку» странного ребенка, то на буханку хлеба, то на его удивительно белые волосы, словно крашенные — но такого чуда, как парикмахерские, а уж тем более с подобными мастерами, здесь отродясь никто не видел. — Назвать как-то, а то не дело, что человек без имени совсем ходит. Что же ты за существо такое?       Ребенок молчит. Кто-то шикает, явно уже раздражаясь такому скучному представлению, совсем не соответствующему ожиданиям всей компании.       «Главарь», как уже успел мысленно окрестить его малыш, ненадолго, с минуту где-то, останавливает свой взгляд на упаковке — не на самом хлебе, а именно на упаковке, где красуется большая красная буква довольно безвкусного шрифта: "В". Завод местный, Воркутинский, вот и стоит такая незамысловатая метка. — "В"… Вася, Володя, Ваня… Витя. Во, Витей можно назвать. — Да какой же это тебе Витя? — в столь странный разговор вмешивается уже другой, рыжий, делая несколько неуверенных шагов вперёд. — Не видишь что ли, что это девка. Вика, и всё тут.       Только вот, услышав это, ребенок, недовольно хмуря светлые брови, вновь мотает головой, но на этот раз яростно, с силой, даже немного злобно, насколько позволяет ему его состояние. — Э, какой, значит, — «главарь» улыбается, но не так, какие улыбки привык видеть ребенок, не злобно, а по-доброму. — Ну, хорошо, хорошо. Давай тогда... — парень морщит тонкий длинные нос и поджимает губы, молчит немного. И, наконец, выдаёт: — Вик. Во, гляди, друг, какое у тебя имя теперь интересное. — Иностранное, американское, — приторным голоском передразнивает кто-то из компании, и мальчишки смеются. На секунду кажется, что даже этот маленький "беленький" человечек тоже улыбается. — Есть хочешь? — когда "Вик" доверчиво поднимает яркие глазки, раздаётся вопрос от кого-то из мальчишек. Кто-то другой подхватывает: — Конечно хочет, у него по глазам видно, хочет. Пошли, давай, а то ты больше на труп, чем на ребенка похож! — «главный» кивает, то-ли товарищам, то-ли ребенку, разворачивается и идёт куда-то в сторону, жестом показывая идти следом. Остальные тут же подрываются за ним. «Вик» немного мнется, но, наконец, делает шаг вперед. Дальше — увереннее, ещё, и ещё.       …У хлеба с молоком в тот вечер был особо чудесный вкус. Холодное, приятное, такое мягкое-мягкое и немного даже сладкое. Мальчик пробовал что-то подобное до этого лишь раз за всё своё коротенькое существование, или то вовсе ему приснилось. И теперь, вряд ли он сможет забыть это ощущение во рту даже спустя долгие годы. Вкусно. Кажется, именно так это называли…       И закат, провожаемый на заброшке, в компании порывов холодного ветра, ржавых металлических конструкций и нескольких удивительных подростков, он тоже никогда, никогда уже не забудет. Тот невесомый момент, когда солнце, большое, ледяное, но зато такое яркое, врезающееся в глаза золотистым светом, уходило, ощущался для семилетнего, совсем ещё маленького ребенка, как обряд. Посвящение. Посвящение в жизнь. Может быть, даже во взрослую.       Вик. Теперь у него есть имя.

•••

      "Вик-тор Ро-ма-нов" — по слогам, медленно и с явным усилием вслух читает мальчик в своём новеньком свидетельстве о рождении, врученном пять минут назад одним из воспитателей. Он улыбается, вспоминая, как возмущались эти взрослые незнакомые люди, когда он каждый раз уверенно твердил своё: "Вик, Вик". Нашли же всё-таки вариант.       Он внимательно начинает изучать новый документ — первый в своей жизни. Натыкается на странную колонку: "От-чест-во". Интересное, он такого в жизни не слышал… Впрочем, сложное слово Вика не особо интересует, куда больше его забавляет название местечка, в котором он родился, и откуда его забрали несколько дней назад. "Поселок Заполярный. Воркута." — так вот, как тот восьмой круг ада назывался. Ничего так название, тоже на букву "В" начинается, забавное совпадение, однако… Вик из Воркуты — звучит так, что целый фильм снимать можно или книгу писать, честное слово, сплошная глупость.       "1994.12.21" — красивая дата. Только вот мальчик немного щурится, задумчиво опуская руку с зеленоватым листком. — Неправда. Это — потому что сегодня двадцать первое декабря… Да?       Никто ему не отвечает, только ветер подвывает где-то в щелях под окном. Воспитатель уже ушел, а мальчик и не заметил. Ну и ладно, зато вон ведь, какую интересную вещицу дали. Можно будет ещё несколько дней перечитывать её перед сном, лучше запоминая алфавит, о существовании которого восьмилетний ребёнок узнал несколько дней назад.       Витя как-то странно, легко и немного грустно усмехается, смотрит в сторону, в окно, и начинает разглядывать бегущих под ночным московским небом человечков. Кто бы подумал, что может быть так много людей в одном месте, но вот же они, помещаются в маленьком стекле, словно на картине, да ещё и сменяют друг друга. — Виктор... Придумали тоже, имя-то какое пафосное, как у известного спортсмена какого-то. Какой я Виктор, я Витя от силы. Витя Романов. Смешно так.