ctrl+shift+delete

— твою ж мать, тэхен, ты посмотри, кто просиживает свои лучшие годы прямо на этой гребаной деревяшке. сколько лет, сколько зим, шуга! — орет ему хосок прямо с порога универа. в стильном цветном мешке из одежды — юнги мало что в этом понимал. но осознавал, что хосоку идет невероятно. хоуп во всей своей жизни такой органичный, что иногда становилось завидно от того, насколько тот инстинктивно преобразовывает все пространство в себя. юнги вяло машет рукой и стягивает свои наушники, заворачивая проводки в чехол. в глазах рябит — глянец макияжей, цветные костюмы, чьи-то кроссовки, солнечные зайчики, так много всего вдруг. не сказать, что мин к такому не привык, наоборот. просто здесь все равно все другое. шорох подошв, гам голосов, писк турникетов — абсолютно все. — хе-е-е-ен, как же я рад, что ты наконец восстановился! — неоновый слепит глаза, тэхен улыбается так заразительно, голос стал еще более глубоким и бархатным, фундаментальным — мурашки по загривку. у него самого невольно наползает на губы что-то, что можно было бы без сомнения назвать улыбкой. — пора было бросать эту помойку! юнги сидит на лавке перед главным входом и смотрит на почти что брата сверху вниз — знакомы со школьных времен в тэгу. радость, что закономерно, тянется дольше сигаретной набивки. хосок гогочет, а тэхен тянет его за руку на себя — юнги мешком с картошкой валится в удушающий. пахнет домом — одеколон другой, средства для личной гигиены — тоже, но дом, даже если сделать капитальный ремонт, все равно им остается. — опять клоунаду устроили, идиоты, — юнги почти проговаривается своим теплым тоном: «как же я скучал». — только не говори, что не соскучился в своей америке, мистер шуга. поставил всех на уши релизами, сволочь бессовестная! мы тут твою неприкосновенность вообще-то защищали, нет, отбивали, чтобы всякие типы не написывали. юнги ухмыляется дерзко, опираясь подбородком на тэхеново плечо. — не поверю ни единому твоему слову, хоуп. зуб даю, что пользовались лаврами и кадрили местных симпатяг. — не без этого, — хмыкает тэхен, усиливая хватку. сип вырывается из горла — юнги раз пять стучит по чужой спине. его отпускают. его отпускают, и он стоит как белая ворона в этом потоке людей. как будто все, что его держит здесь — люди, а не место. хотя… хосок накидывается на него с двойным рвением и сжимает аккуратной рукой волосы на затылке. — мы правда все очень скучали, бро. очень. хосок все такой же стройный под этими балахонами. тэхен все еще наваливается в общих обнимашках сверху. в горле становится сухо — забавно, он же только недавно выпил целую бутылку воды.

***

он не привык к такому количеству внимания. ни в корее, где учился до третьего курса, ни в америке, где стажировался год. в корее он не успел закрепить позиции, в америке же — всем на тебя наплевать, ты чужак. сколько бы времени ни прошло, сколько бы достижений в послужном списке не высеклось — ты все еще какой-то азиат, который не имеет никакого влияния. даже если многие напропалую твердят — талант. даже если кто-то замахивается на восхищенный шепот — гений. для всех ты — посредственность, пока чужой. не то чтобы ему было не насрать. музыку он любил гораздо больше, чем мнение незнакомцев. юнги считал себя достаточно уверенным и трудоспособным, чтобы идти дальше, не оглядываясь на падения. он знал, что чем выше взлетаешь, тем больнее падать, но эта всепоглощающая любовь стоила риска. — как был бледным, так и остался, — заявляет сокджин, обвинительно тыча в него металлическими палочками. ничего больше не говорит. юнги беззвучно смеется, склоняя голову над тарелкой с лапшой. пар бьет в лицо, слегка смывая липкое раздражение: все пялятся на их стол, обмазывая различными взглядами его спину-профиль-движения губ. тэхен сохранил привычку прощупывать его колено, иногда задевая нерв, отчего нога вздергивается и ким шкодливо хихикает. ребенок, какой же тот тактильный ребенок, пускай уже и здоровый лобешник. в этом плане на юнги хоть костер разведите — все равно. только взгляды эти. намджун выспрашивает детали поездки, на что юнги отвечает размеренно, почти все время с набитым ртом, что временами раздражает сокджина, но не намджуна, который слушает с интересом, даже восторгом. рассказывает столько, что доходит чуть ли не до цвета трусов продюсера. артист шуга — дитя компании, в которой он проходил стажировку. и, наверное, им и останется. про что юнги умолчал — про ребенка, которого успел взрастить независимо от шуги — agust d. — чимин где? — переводит тему сокджин, устало захлопывая набитый рот юнги. мин облизывает пальцы кима изнутри и тот с криком прижимает оскверненную руку к себе, укачивая, как ребенка. смеется на двух нотах, звуковысотность — как синусоида с большой разницей в точках. и та постепенно сокращается. — написал, что сейчас придет, — спокойно говорит хосок, переходя в нижний регистр своего диапазона, — сказал, что прихватит чонгука с собой, тот, кажется, опять в раздрай из-за семьи ушел. юнги поднимает заинтересованный взгляд на хоби. — чонгука? — а, точно, — тэхен хлопает по коленке — у юнги дергается нога. — чонгук наш с чимином однокурсник, на поточной паре поближе познакомились в прошлом году. они с чимином вместе на танцевальном учатся. — тебе он понравится, скорее всего, — бормочет намджун, — хороший малый. с загонами, но хороший. юнги недобро щурится. продажник из намджуна вышел бы никакущий. — не люблю парней с загонами. хосок хмыкает, спасая ситуацию и откашливаясь от смеха: — парни, кажется, нас тут не любят. они все смеются — рождается музыка, которую мин бы никогда не смог записать даже в лучшие свои времена. ничто не будет лучше чем то, что слышится сейчас. господи, каким же беспардонно-сентиментальным он стал. — хе-е-е-е-ен! в чем-то чимин и тэхен определенно были похожи. сиять и любить так бескорыстно человека, который часто похож на комок серого безразличия, изредка переходящего в режим раздражения, ощутимого и удушливого. юнги напоказ кривится, отпивая кофе и заедая его какой-то ядерной сладостью. когда чимин приближается достаточно близко, угрожает: — все сувениры, которые ты просил, спущу в реку хан. переливы чиминовского смеха хорошо бы вписались в формулу его маленького счастья. тот мурлычет в ухо, легонько обнимая сидящего юнги за шею: — а ты только и можешь, что провоцировать меня на шалости, хенним. бровь скептически вздергивается, но юнги делает еще-один-невозмутимый-глоток. — кыш, детвора. моя шея не для ваших конечностей предназначена. чимин надувается и почти сразу отворачивается в поисках чьей-то макушки. танцующей походкой направляется к высокому пареньку в огромной черной худи и берет под локоть. тэхен убирает руку с колена юнги — нагретую поверхность ощутимо накрывает прохладой помещения. дрожь проходится по позвоночнику сверху донизу. поблизости аритмично звенят столовые приборы, отчего-то хочется дать этим людям метроном. отчего-то внутри топорщится шерсть и хочется рычать. отчего-то вспыхивает все лишь от одного вида нового человека в их компании. нового для него — остальные-то, скорее всего, за прошлый год успели породниться. мин дышит размеренно и пытается отвлечься от неожиданного приступа раздражения. как сквозь туман фигура чонгука тянется прицепом за паком, к их столу изначально на четверых присоединяют два стула. чонгук неловко кивает всем, а может неловко — только ему. желчь поднимается наверх — юнги дерет горло, дерет его, чтобы вернуть все обратно. приходится сесть ближе друг к другу, и, юнги честно не знает, что двигало его друзьями, а может так просто получилось — чонгук садится рядом с ним. сирены внутри воют, он разрывается от того, как сильно хочет перегрызть глотку. язвит: — надеюсь, больше никаких новеньких в нашем кругу? и буквально тут же жалеет, еще даже не увидев реакцию остальных. раздражение резко исчезает, сменяясь виной. — юнги! — восклицает хосок, берет ладони парня в черной худи, судя по всему, альфу, в свои, обращаясь уже к нему: — он совсем не это имел в виду. чонгук смотрит на хоби побитой собакой пару секунд, впрочем, выражение лица становится непроницаемым, когда тот говорит: — так и знал, что такую музыку может написать только гондон. какую «такую»? это слово усиливает значение рядом находящегося эпитета, но без него только нагнетает обстановку. в противовес чувствам внутри юнги жестоко усмехается. напряжение густое, как свежий цемент. лиц у ребят сейчас совсем нет. — какой есть. — так, — встревает сокджин, — прежде чем кто-либо из вас, идиотов, ляпнет еще что-нибудь и окончательно испортит всем аппетит, предлагаю тебе, гук-а, взять себе порцию, а лучше три, а тебе юнги, купить еще чего-нибудь сладкого и подумать над своим поведением. — я не голодный, — ощеривается альфа. — чонгук, — весомо припечатывает джин. назиданию беты сложно противостоять. оба синхронно поднимаются из-за стола и строем шагают к кассе. юнги пропускает чонгука первым, бормоча неловкое: — извини. не знаю, чего взъелся. — бывает, — отзывается спустя долгие секунды молчания. — меня мин юнги зовут. учусь на композиции. — знаю. чонгук явно не настроен для разговора. мин послушно замолкает до момента, как подходит его очередь. парень, забирая свой заставленный поднос, шелестит сырым ноябрем, промозглая прохлада обгладывает кости: — чон чонгук. гниль и опрелость под ботинками ведь только еще одна ступенька к жизни? ведь так? юнги хватается за сладкий батончик и курсирует прямо к их оживленному столу. пускай, как и говорилось, в его доме произвели капитальный ремонт. дом — все еще дом.

***

октябрь не заставляет ждать первых возгораний. опаленная листва обрамляет голые темные скелеты, скрюченные и жуткие в своей наготе. возможно, в каком-то смысле, юнги тоже дерево. он чувствует легкое разочарование, вернувшись в родные места, как это обычно бывает после отпуска на курорте. привычная жизнь и все такое. легкий шлейф тоски серебрится в текстовом полотне, которое позже станет чем-то, что не назовешь грубой тряпкой. по крайней мере, мин приложит все усилия. пол танцевального зала со стертыми досками — отличное сидение. рубящий все остальные отвлекающие звуки бит помогает сосредоточиться на написании. хосок, чимин, чонгук и еще пара ребят репетируют по кускам номер, который готовится к юбилею университета. звенья отполированных до блеска связок нанизываются одно на другое. спина у чонгука неожиданно широкая. юнги задумчиво сгрызает кончик карандаша до привкуса древесины на языке. хосок с чимином становятся единым целым, пока челюсть зачарованного парня опускается наземь. он всегда знал, что они ужасно талантливы. даже когда заспанный и уставший, как собака, находил хосока рыдающим в самом темном уголке зала и пытался его растолкать. приободрить. заверить, что это все временно и что хосок своим усердием перещеголяет самого одаренного танцора. даже когда чимина ругали за излишнюю пластику, критиковали вес, а он молча переживал все внутри, чуть не скатившись в бездну анорексии. они, похоже, преодолели кризис. не последний в их жизни, скорее всего, но преодолели. когда движения кажутся тошнотворными, а тело напоминает клетку, из которой ты не можешь выбраться вопреки голосу разума. дни — глубокая пещера отчаяния, без просветов, без лазеек, через которые можно было бы взойти на скалистый берег и вдохнуть полной грудью этот терпковатый и соленый воздух. надышаться до головокружения и эйфории, подкашивающей ноги. чонгук движется уверенно и отточенно, вгрызаясь в бит каждой конечностью, корпусом, закапывая челюсть юнги еще глубже. лицо бесстрастное, слегка искажено ракурсом зеркала, откуда его видел мин. про блокнот он забывает, уставившись на парней во все глаза. а позже и вовсе не понимает, зачем взял его с собой. в конце репетиции взмокший хосок подбегает к нему, скидывая майку по пути, и хватает за руку, вздергивая вверх доверчиво давшего свою юнги. он летит к хоупу в объятия и воет: — не вздумай! хосок смеется, обтираясь потным телом об альфу, приятный аромат омеги забивает ноздри. чимин ему вторит вместе с другими парнями, которым не плевать. чонгук взъерошивает волосы и никак не реагирует, направляясь в раздевалку. чон шепчет: — ты пойдешь со мной выбирать чимину подарок? юнги одобрительно мычит и тут же мстительно оглушает: — изыди, потное чудовище!

***

в лифте — ненавязчивый мотивчик, он опускается с пятого этажа торгового центра плавно, почти незаметно, так, что закладывает уши и подташнивает. юнги тихо ненавидит всех в мире за гул, который раскалывает его череп на несколько кусков. если бы он умел бледнеть еще больше, чем сам по себе бледный, то побледнел от того, насколько ему одномоментно становится плохо. когда эти долгие секунды тяжелой невесомости подводных глубин начинают казаться совсем невыносимыми, где-то неподалеку, в этой толще, напевается мотив, вышибающий из-под юнги землю. мотив достаточно простой и невзрачный, но тембр пробирает до костей. он слышит все сквозь какую-то увеличительную призму. ресницы щекоткой проходятся по коже, волосинки — гиганты-пики. гул становится менее заметным — они приезжают. юнги сжимает телефон в руке, мотая головой из стороны в сторону — то ли выгоняет образ, то ли ищет. рядом о чем-то щебечет хосок, сам мин держит в левой руке наконец выбранный подарок, а чонгук едет, угрюмо уткнувшись в телефон. привидится же. юнги зарекается ездить на лифтах так часто. уж лучше дольше, но на эскалаторе. или влачить свою тушу, закинув язык на плечи, по стандартной лестнице. еще раз трясет головой и переключается на незамысловатую беседу, с переменным успехом пытаясь (на пару с хосоком, между прочим) вовлечь чонгука в разговор. тот нехотя, но вовлекается.

***

в коридоре — тэхен, чимин и чонгук. чимин смеется, притягивает к осени солнце, придерживаясь за чонгука, чтобы не завалиться на пол, а тот морщит нос, легко улыбаясь. оказывается, и так умеет. юнги почему-то не хочет подходить и нарушать идиллию, но тэхен замечает его первым и машет. мин улыбается им, губы оголяют десна — припомнить бы, когда он был так счастлив. чуть ли не вприпрыжку идет к ним. музыка коридоров обрывается, когда юнги натыкается на затравленный взгляд чонгука. неприятно ли ему от этого? пожалуй, что так. — хен, когда следующий альбом? — и ехидно улыбается. знает же, что юнги ночами не спит, пока строчит везде, где только представляется возможным. в переписках в катоке постоянно гонит спать. юнги зевает, мешки под глазами все еще пестреют чернотой. — пошел нахрен, тэхен-и. чимин и тэхен гогочут, ведут себя громко и непозволительно сильно плюют на то, как выглядят со стороны. — мы вообще-то реально ждем, — заверяет чимин, а чонгук саркастически хмыкает. бормочет: — говори за себя. по смешному стечению обстоятельств слышит это только юнги. либо парни делают вид, что не слышат, не провоцируя никого из находящихся на перепалку. юнги и сам может спровоцироваться, в принципе, но лишь поджимает губы. выяснять отношения при всех не хочется. но один на один никогда не получается — чонгук растворяется в земле нагревшимся снегом. так очевидно его избегать — это еще постараться надо, чтобы этот факт долетел до глаз, минуя защитные очки похуизма и общей невнимательности к людям, которые его мало интересуют. мин с сожалением понимает, что где-то здесь он себе наврал.

***

в конце октября становится так невыносимо, что хоть на стенку лезь. под ногтями зудит, десна ноют, и хочется рявкать на каждого встречного. пар на пятом курсе не очень много, поэтому он даже больничный не выбивает — скорее выбил бы зубы кому-нибудь в таком состоянии. подавители гасить нет смысла — почти весь год он на них проторчал. а делать все с умом — снижая дозу и постепенно прощупывать границы — не хотел, запарно. свой гон проводит в домике в лесу, который достался ему от покойной бабушки и спокойно себе ветшал, пока юнги был занят. пишет в чат «меня не будет недельку, гон» и выключает телефон. шатается по лесу, воет, пока случается переход, отпускает дорвавшегося зверя на волю, не приходит в человеческое сознание так долго, что, находись бы кто-нибудь рядом, забеспокоился, а вернется ли? вернется. даже если голым будет лежать посреди леса, весь в ветках, гнили и листьях, продрогший и неожиданный, как первый снег. он быстро находит дом, память зверя, постепенно отдающего бразды правления телом, услужливо подкидывает карту местности. юнги пугается, когда себя видит в небольшом зеркале — весь в грязи, крови и шелухе. отмывается горячей водой, сидит долго, пока не чувствует жар по всему телу. воняло от него здоровски. по количеству уведомлений из мессенджеров он понимает, что прошло приличное количество времени — почти две недели. если бы каждый гон он не принимал подавители — так плохо и долго бы не было. сегодня четверг. а уезжал он, вроде как, в прошлый понедельник. вторник. v: ты там полстраны переебать решил, хен? rm: мы бы увидели это в новостях, скорее всего. j-hope: ору jin: юнги не настолько хорош в постели j-hope: ЧТО j-hope: КОГДА j-hope: ВСМЫСЛЕ ДЖВАН j-hope: немедленно объяснись!! jin: как когда? всегда. мы же были соседями jin: ты бы только видел как страстно он двигал подушку в правый бок jin: загляденье j-hope: а j-hope: ты опять наебал j-hope: :( jk: неловко об этом просить, вы тут заняты, но может кто-нибудь помочь перетащить аппаратуру из зала в кладовую? v: ого, гукки, разве это не еще несколько подходов с утяжелителями? jk: я уже тренил сегодня, в том и проблема :< v: ок, ща чимина запрягу jk: спасибо! jimin: ЭЙ среда. j-hope: юнги если ты просто читаешь чат и игноришь я все равно позвоню или в полицию j-hope: или в суд jin: денег сначала себе на счет закинь юнги не сдерживается и ржет, как сволочь. он обожает джина. jk: джин-хен, это было неожиданно смешно jk: не ожидал от тебя такого jk: обожаю тебя, старик юнги снова смеется, поначалу не замечая ник — остроумно же. а затем обрывается. у них с чоном до ужаса сходятся мысли. только чонгук их озвучил, а мин — нет. j-hope: АХАХАХАХАХАХАХАХААХ ЧОНГУК j-hope: ТЫ МОЙ ГЕРОЙ jin: и я тебя люблю, мелкий jin: не забудь соснуть своего бананового молочка, чтобы спалось лучше. jk: лан </3 jk: за тебя, хенним j-hope: а за меня???? jk: позже j-hope: джван я подаю в суд и на тебя и на того кого ты взрастил!! j-hope: и на юнги тоже подам j-hope: ПОДАМ НА ТЕБЯ В СУД МИН ЮНГИ jk: сначала закинь денег, а потом угрожай jimin: вау ты такой подсосник чонгукки четверг. rm: смотрите, какая потрясная черепашка!

*прикреплено фото*

v: вау, очень милая, намджуни. v: прям как ты, самый добрый человек на земле. v: одолжишь свои конспекты, пожалуйста? ;) jin: поражаюсь вашей глупости, ребятки jin: это не черепаха jin: а еще один повод понять, что мы намджуни не заслуживаем jimin: я должен был быть первым в поклонении намджуну!!!!!!!!!!!! jk: в очередь встань, пожалуйста. в юнги вспыхивает желание провокаций и примешивается к теплу, которое он чувствовал, читая чат.

suga: то есть, на меня вам реально насрать?(

j-hope: да jin: да v: да jimin: ага jk: как видишь jk: ха, кто вообще ставит ником свой творческий псевдоним?

suga: намджун, например

jk: намджун не считается jk: он особенный j-hope: юнги тебя не было полторы недели ты мертв для нас

suga: я страшно обижен, пошли к черту

suga: больше никаких хенним

jimin: та кому ты нужен, шуга он любил их до потери пульса. так сильно, что позволял подтрунивать над ним в такой форме. даже неприятный осадок от смс чонгука как будто не такой явный. юнги понимает, что несколькими горстями самовнушения пытается закидать незримую пропасть недоговоренностей. со своей стороны юнги больше никаких нападок не совершал, хотя и был виноват в том, что ни с того ни с сего сорвался поначалу. вряд ли бы он сам стал лучше относится к человеку, который при первой встрече взял и наехал. rm: я, конечно, опоздал, очень интересный экскурсовод попался мне сегодня. но: rm: нет, не насрать, юнги-хен, ребята просто прикалываются. не обижайся на них, пожалуйста! rm: спасибо, вы очень милые все тоже, я вас люблю! rm: как тут сердечко можно сделать? rm: а все, понял. rm: <3

***

компанией из юнги, чонгука, намджуна и тэхена ребята идут в океанариум. тэхен с намджуном упоенно болтают о морских обитателях, приправляя все это какими-то невероятными научными фактами, байками, что у юнги поначалу просыпается интерес, а затем, когда появляется большее количество неизвестной информации, его вырубает. с чонгуком, кажется, похожая картина, тот изредка дергает тэхена, тыча пальцем в невероятно красивых рыб, и подносит телефон поближе к лицу, чтобы выбрать самый удачный ракурс. тэхен и намджун уматывают непонятно куда, а юнги и чонгук случайно остаются одни, и им совершенно нечего друг другу сказать. юнги — больше не видит смысла вытягивать из чонгука что-то не ядовитое и хотя бы близко похожее на нормальный ответ, а не что-то на отъебись. чонгук же — хрен знает, что у того на уме. таращится только завороженно на млекопитающих, в глазах сияет местная подсветка, на смуглой коже с примесью синевы воды тенью пробегаются всякие проплывающие мимо них рыбы. молчание в этот раз не такое уж и гнетущее. не то чтобы они когда-либо оставались действительно наедине. возможно, что молчание с чоном один на один всегда такое, просто ему еще не довелось узнать. мерное тарахтение фильтров для воды успокаивает, вокруг — негромкие разговоры и едва слышная мелодия, которая вновь приковывает юнги к полу, затуманивая рассудок. он лихорадочно оглядывается вокруг и ощущает себя самым тупым человеком в мире, когда, будучи помешанным на музыке, не может понять, ни то, чьим тембром она раскрашивается, ни то, откуда конкретно ее слышно. просто слышит и все. будто она не из конкретного места, а отовсюду. из самого юнги, что, конечно, не так. мин остается один. его слегка потряхивает от наваждения, но слава богу, что никто не видит его уязвимого состояния. уязвимого, потому что в той области, в которой, как он думал, много чего умеет и знает, оказался слаб. через полчаса ребята возвращаются.

***

юнги с везением утопленника натыкается на чонгука везде, где бы не были его друзья. да какие друзья, любой университетский знакомый, который попадается под руку. даже ыну, которого он попросил помочь с бэк-вокалом, оказался соседом чонгука. со включенной на телефоне демкой юнги примерно обрисовывает то, что хотел бы услышать. ыну кивает, потирая подбородок, темные волосы оголяют лоб. он дергает головой в ритм до тех пор, пока дверь чуть ли не слетает с петель и взъерошенный чонгук не прорисовывается в комнате. — закапай глаза, бро, — весело горлопанит, — сейчас я тебе покажу самую охеренную вещь в твоей жизни! ыну закатывает глаза, улыбаясь. говорит: — погоди, гук, мы с юнги сейчас закончим и покажешь. — привет, — ровно кивает юнги. есть дурацкий порыв помахать рукой. — ага, — угрюмо бросает тот, шарик с веселящим газом лопается в момент. чонгук таращится с таким обвинением во всех грехах, что аж коробит. мина невыносимо кошмарит от дискомфорта, который чон пробуждает своей открытой неприязнью. ыну вопросительно смотрит то на одного, то на другого, и юнги передергивает плечами, мол, забей. чонгук резко передвигается по комнате, словно танцуя, вызывает желание рыкнуть «да ухожу я уже, успокойся». воздух тяжелый, мысли тоже. — я по-онял, — растягивает парень, дослушав до конца. — постараюсь помочь. — был бы тебе очень благодарен. саркастические смешки чонгука начинают очень сильно раздражать.

***

— почему ты не толстеешь, хотя столько ешь? — возмущенно спрашивает тэ у чонгука. тот улыбается шкодливо и кладет еще один кусок мяса себе в рот. единственный момент, когда они не пытаются уничтожить друг друга аурой ненависти — когда чонгук ест, а юнги пьет в компании. мину оставалось лишь опустить уголки губ, чтобы не улыбнуться — чонгук забавно хмурился и морщил нос, когда ему попадался слишком лакомный кусок. — если бы я только мог, — немного самодовольно хмыкает тот, запивая все пивом. — и как это понимать? — насмешливо интересуется джин, делясь своей порцией с чоном. тот довольно мычит и складывает руки в благодарственно-молитвенном жесте. — как хочешь понимай, джин-хен, — бубнит он с набитым ртом. руки тэхена привычно жмякают его коленку, юнги тихо ойкает, когда тэ уж слишком ощутимо проезжается по нерву. щеки прижигает алкогольным градусом, и юнги довольно расплывается на столе, подставив под тяжеленную голову руки, согнутые в локтях. — такими темпами мы все сопьемся, — тянет он, горестно вздыхая. глаза съезжают на переносицу. — нельзя нам вместе так часто собираться. хосок и джин, такие же захмелевшие, посмеиваются. чонгук внимательно смотрит на юнги, уголок губы опасно вздернут. дыхание внезапно заканчивается, когда язык рассекает губы — сейчас определенно что-то случится. «только бы он чего не ляпнул», — ланью проносится в черепе. — вали обратно тогда. челюсть у чонгука острая, он весь шипастый, колючий, ядовитый. нежные улыбки всегда предназначаются кому-нибудь не такому раздражающему, как юнги. чтобы пробраться к настоящему чонгуку, нужно пройти полосу препятствий, которую пройти — физически нереально. альфу это достало. так сильно достало, что закладывает уши и кипятит кровь. юнги мягко отставляет стакан, который крутил у губ, время от времени делая небольшие глотки. алкоголь в крови — не его друг, но в данной ситуации может и хорошо, что он развязывает его язык. — если тебе есть что сказать, скажи прямо, — мин неотрывно следит за потемневшим лицом чонгука. — бля, ребят, давайте без этого, — умоляет чимин, кладя руки на руки противоборствующих сторон. чонгук отмахивается, юнги — аккуратно убирает. играет нечестно, встает из-за стола, возвышаясь над чонгуком, подавляя своей энергетикой. — нет, я серьезно. если этому пиздюку есть что сказать, пускай говорит. я виноват в том, как мы познакомились, и признаю это. но ты-то что? глаза чонгука черные, глубокие, яростные. ранимые. — смелости не хватает, да? — продолжает нагнетать юнги, ставя подножки, отсекая шанс вставить хоть слово. но не то чтобы чонгук рвался заполнить эти паузы. тот словно медлил, боялся, подбирал слова, сдерживался — все что угодно, но не говорил. юнги сильнее всего заводит этот крик в пустоту, такая бессмысленность всего, что он делает. всего, что он доносит, все, о чем болит. чонгук, казалось, пропускает мимо ушей то, о чем рвется мин. упрямо уверен в своей позиции «юнги — враг». — остынь, юнги, — просит сокджин, неодобрительно поглядывая на чонгука. тот только губы поджимает. — несправедливо, — цедит он. — почему вы его защищаете? юнги насмешливо фыркает, передразнивая — полностью зеркалит обычное взаимодействие чонгука с ним. тот заметно бесится: цокает, встряхивает волосы рукой, закатывает глаза. понимает. — чонгук, послушай, — успокаивает намджун, устало потирая одной рукой лицо, а другой — лопатки альфы, — мы сейчас не занимаем ничью сторону. мы пытаемся, черт возьми, каждый долбанный раз сгладить ваши перепалки. он наш друг, — чонгук ершится, поджимает губы. намджун мягко сжимает его плечо, — ты наш друг. меньше всего мы хотим, чтобы вы ругались. — почему тогда он не прекращает делать все это? — дурным голосом, скачущим, неустойчивым, спрашивает чон. — ты можешь мне сказать, блядь, что я делаю такого? — ты и сам знаешь, шуга, — смотрит прямо, бесстрашно, словно все то, что боялся сказать, скажет за него взгляд. псевдоним звучит как ругательство. раздражение достигает своего пика. юнги выдыхает сквозь зубы, стискивая кулаки, — бесполезно. это бесполезно. может, не сейчас. может, никогда. он присаживается обратно, замечая косые взгляды других посетителей, но не тушуется — ему до бездны все то, что они там думают. что чонгук думает. допивает вино, расплачивается за ужин, и уходит, быстро со всеми распрощавшись, но так, чтобы ребята не чувствовали вины за его уход. а вот чонгук… пускай чувствует, юнги заколебало в доску его отношение.

***

юнги сидит на диванчике возле копировального центра в кампусе. все вокруг — мрачное, болотно-зеленое — электричества уже как час нет. цветами заставлены подоконники, пространство около скамеек и диванов. неподалеку — кулер и вендинговый автомат, у которого часто толпятся местные зеваки. бумага в его блокноте тускло-желтая, а кожа — серая. на улице — грозовая пропасть. раскаты грома хорошо вписываются в местную тишину. занятия приостановили, не зная, как долго продлятся технические неполадки. но среди толп ушедших юнги не оказалось — он решил остаться здесь, пока терзает странички карандашом. в такое время хорошо писалось. примерно раз в десять минут кто-то тут да объявляется: местные танцоры или художники, костюмеры и просто рандомные чуваки, решившие устроить атмосферные фотосессии на фоне местных развалин. юнги фальшиво мычит свой часто заслушиваемый плейлист, скребет грифелем карандаша по бумаге, подстраиваясь под бит. сам не понимая того, переключается с песни на песню, пока его не захватывает припев собственной: — i see the ashes falling out your window there's someone in the mirror that you don't know and everything was all wrong so burn it till it's all gone хватает его буквально на две строчки, дальше — гул шагов по коридору и тембр, который его преследует уже какое-то время, допевает все остальное, постепенно удаляясь от юнги. парень подрывается с диванчика, чтобы отметить лишь танцующую темную фигуру в конце коридора, движения такие знакомые — много раз он ронял челюсть от похожих. неотрывно пялится до того момента, как человека не поглощает темнота, а в его собственных ушах не остается только звенящая тишина, словно он контуженный. мятежное сердце ищет выхода наружу, а дыхание сбивается. что удивляет его больше, он так и не понял: тембр, который, оказывается, принадлежит одному из студентов его университета — смутные предположения о личности его совсем не приводили в восторг, — или факт того, что кто-то откопал профиль с музыкой, которую он трепетно и в тайне ото всех выгружал в сеть. и как только его нашли? смятением звучит шорох ливня за стенами, в груди ноет, мин медленно съезжает обратно на диван — рождается новая музыка. пока — без слов. и, если честно, его слова ей ни к чему. все, что вертится в голове, совсем не подходит ей. почему-то — то ли больная тема, то ли его не может отпустить недавний эпизод — вспоминается чонгук, с отточенными и в то же время изящными движениями, развевавшаяся в танце белая блуза и мечтательное выражение лица. и дождь. этот серый, такой тоскливый непрекращающийся дождь, смешивающийся с гитарными переборами и импровизационной причудливостью партии фортепиано в одиночестве квартиры юнги.

***

они всемером собрались у юнги в квартире. снова, а не опять. было бы менее запарно позвать того в общагу — все-таки они все там жили, даже он сам, пока не стал зарабатывать больше. но они собрались у него — пространства чуть больше, ощущения свободы как будто бы тоже. юнги с чонгуком все еще не общаются после того раза от слова совсем, но друзья настойчиво пытаются их сплотить. что его настораживает больше всего — чонгук при такой неприкрытой, навязчивой даже, неприязни, все равно терпит его общество. и заставляет терпеть себя. или идет на поводу компании, или сам того хочет. юнги ставит на первое, обрубая на корню всю надежду. хотя до сих пор не понимает до конца своих ощущений по поводу того, что все-таки тогда был чонгук. мин убедился случайно: чонгук, отгородившийся ото всех наушниками, сидел в метрах трех от него на полу танцевального зала, набрасывая скетчи их расстановки в новой хореографии, сдувал челку, изредка кивая головой в такт, и, судя по всему, позабыл про наличие почти не потухающего от уведомлений телефона, раздражающего постоянными вспышками. взгляд юнги упал не специально — организм отреагировал раньше, чем он успел осознать: ком встал поперек горла, а глаза расширились то ли в ужасе, то ли в изумлении. тогда он сделал вид, что ничего не заметил. но не это значит, что забыл. парни чем-то шумят в гостиной, но звона посуды нет — значит все целы. юнги ставит кастрюлю с водой на медленный огонь. моет овощи. чистит. нарезает. ощущает чье-то присутствие раньше, чем чужие руки отрезают ему пути к отступлению, как мин только что — кусок помидора. желчь подступает к горлу, но он научился ее возвращать обратно. — как же сильно я тебя ненавижу, — исступленно шепчет чонгук ему в спину, утыкаясь носом в позвоночник. туда, где могли быть предполагаемые крылья. юнги ничего не отвечает — ему нечего. мурашки пробегаются по груди. руки чонгука все еще по обе стороны от него — клетка, начинающаяся от столешницы, у которой он стоял. откладывает нож в сторону, раскрывается — вот он я. пульс замедляется. мышцы наливаются свинцом, и если до этого момента он не улыбался потому что не хотел, сейчас — потому что не мог. «ненавидь», «как угодно, если легче», «иди к черту», «мне все равно» — все кажется таким ужасающе бессмысленным дерьмом. ничего из этого даже около правды не терлось, потому что юнги сам не понимает, какая она, эта правда? — ты их забираешь. юнги смешно. вода вскипает, он закидывает овощи. — кого «их»? — спрашивает чисто для ясности сложившейся в голове картины. он ведь понял. понял почти сразу после озвученной претензии. и эти взгляды, когда он сидит рядом с тэхеном, а тот неизменно щупает его коленку и зажимает недовольное лицо в лодочке рук. и когда чимин вьется вокруг и подтрунивает, а хосок тискает при каждом удобном моменте. и когда джин смеется с его ворчливых замечаний, а намджун заваливает уважением с ног до головы. чонгук молчит, едва касается лбом лопаток — там, где предполагаемые крылья. юнги руки прикладывает к лицу и смеется, сотрясаясь всем своим существом. ну надо же, какая глупость. он же не… — ненавижу тебя, — капкан не исчезает, юнги не двигается, понимая, что в ловушку загоняет себя только один из них. — возвращайся к остальным, — холодно советует мин, — не мешай. чонгук не перестает шептать о том, как сильно ненавидит. заменяет слова во всех его песнях на «как же я тебя ненавижу». спина горит от потоков жаркого воздуха, обессиленно-яростных и отчаянных. юнги знает, что если очень долго повторять одно и то же, значение выедается хлоркой, не оставляя и пятна. загадкой остается одно: осознанно ли делает это чонгук? чонгук, который делает контрольный выстрел не только, казалось бы, таким однозначным — нихуя подобного — отношением, но и миновскими песнями прямо тому в лоб. и вопрос, осознано ли он это делает, становится еще более разрывающим. — это ты мне мешаешь. чонгук лбом касается центра спины, сердца не слушает — то отстукивает тяжело, тягуче, в метре погребального шествия. лишь утыкается в место, где крылья никогда не вырастут, шепчет и шепчет — наверное, для встречи лицом к лицу еще рано. юнги мягко убирает податливые руки со столешницы. стереть бы всю эту неприязнь между ними, на самом-то деле. никому же из них она не нужна. но никогда юнги не был хорош в том, чтобы тушить пожары, он добавляет кислорода в это душное, задымленное место, делая это жестоко и в какой-то степени по-детски мстительно: — тебе кажется, — высекает каждое слово, высекает до искр, распаляя что-то зверское. чонгук душераздирающе рычит ему в спину, стоя со скованными в равнодушно-мягкой хватке руками. рычит, а юнги чувствует тяжесть аромата альфы, такого сильного и подавляющего. до странного — его не злит присутствие чужака на своей территории. мин готов поспорить, что чонгук в том состоянии затуманенного разума, когда готов разодрать ему глотку. не только ему — любому, кто попадется под руку. но тот стоит, тычется лбом, носом, губами в его свитер, а руки — в таком беззащитно-доверчивом жесте — плетьми висят в ладонях другого альфы. тычется туда, где у ангелов — крылья. — у тебя гон начался? — задает еще один риторический вопрос парень. чонгук дышит загнанно, кулаки сжимаются и разжимаются. тот с усердием ядовито выцеживает: — а у тебя слабоумие. непроизвольный смешок пускает трещину по забетонированному лицу. чонгук неразборчиво шепчет что-то, гневно скулит, воет, но с места не двигается ни на дюйм. в полубреду его интонация скачет в разные тональности. до чего же странный. до чего же. наверное, для встречи лицом к лицу еще рано, и все же юнги разворачивается, заключая лицо в капкан из рук — чонгук, как завороженный, таращится на него затуманенным взглядом с полуоткрытым ртом, наглядно демонстрируя прорезающиеся клыки. снова страшно воет, но послушно замирает в мягких руках. зрачки расширены, но напряженно следят за миновским лицом. дымка заволакивает взгляд чонгука, губы все искусаны до крови — мин безотчетно проводит большим пальцем по шероховатым губам, приподнимая верхнюю и ощупывая клык. чонгук стихает, а глаза прикрываются, оставляя небольшую щелку. юнги решительно не понимает, что творит и что происходит, словно эта дымка долетела и до него, накрыв с головой. чонгук мычит какую-то мелодию на волчьем — картинки маячат перед глазами, ослепляя, рождая музыку и места, которых-то наверное в мире и не существовало никогда, а юнги клинит. клинит на тембре, который он уже слышал не раз, просто не знал, где именно. хотя нет, знал. мало наткнуться на факты, подтверждающие что-то на сто процентов. или, как минимум, то, что перевалит за пятьдесят. чтобы «знать» — нужно их связать между собой и принять. хосок заходит на кухню, спрашивая, все ли в порядке, а юнги, отрезвленный, отшатывается даже раньше, чем чонгук. тень ложится на лицо напротив, от которого мин с трудом отрывает взгляд. сердце вновь оживает, рвется из костяной клетки, которую выстроила природа, из золотой клетки, где чувства запер сам юнги — будет лучше, если он прекратит испытывать любую эмоцию по отношению к чонгуку. не навредить себе или ему? лепестки ромашки давно вянут на полу. приложить бы руку к груди, успокаивая себя, но он натягивает, как мокрые вещи, бесстрастную маску. — у чонгука гон, — говорит он, а хосок обеспокоенно косится на младшего, завалившегося на табуретку и сжимающего себя в объятия. — в общагу его, наверное, не стоит сейчас везти — останется у меня. я вас покормлю, а затем езжайте. чон кивает, не сводя нервного взгляда с чонгука. юнги берет себя в руки, прикладывая собственную к разгоряченному лбу. воздух тяжелеет с каждой секундой. насколько плохо чонгуку, можно себе только представить. — так и знал, — цокает с безнадегой. — иди, хосок, только сокджина позови и вкратце опиши ситуацию, пожалуйста. так же быстро, как испаряется хоуп, объявляется сокджин. треплет по макушке чонгука, доверчиво подставившегося под прикосновения. юнги ищет подавители, чтобы на время облегчить страдания парня, до того, как уложит того в постель. — проследи, пожалуйста, за чонгуком, пока я не закончу. — хорошо, юнги. — сокджин ставит несколько табуреток рядом с чонгуком, садясь на одну из них и укладывая парня на свои колени. чон еле слышно стонет и впивается руками в бедро джина. — не серчай на пацана, ладно? он хороший, ты же понимаешь. юнги хмуро тушит мясо с овощами. он и не злился, просто сука злопамятная по гороскопу временами. в моменты, когда его обвиняют в том, чего он даже и не думал делать — сразу появляется желание сделать, чтобы было за что обвинить. почему они все напропалую твердят о том, что чон хороший, даже когда говнится? у юнги что, глаз нет? чонгук обнимает чимина со спины, когда тот плачет из-за девушки, которая его бросила, говорит слова поддержки и утешения. улыбается так ласково, даже зная, что глаз на затылке чимина нет. хосок с теплотой рассказывает о том, что чонгук каждый раз приносит на тренировки бутыли с водой для забывчивых. расклеивает разные стикеры с приятными пожеланиями по залу. тэхен демонстрирует свой портрет, написанный акварелью. полутона и то, насколько завораживающим предстал ким, отобрали у юнги последние слова, кроме «реально ахуенно». тэхен для юнги — ориентир. лакмусовая бумажка. близкий человек. и на самом деле так много чувств, которые испытывает юнги по отношению к нему, что не может даже внятно описать. это что-то, что больше и сильнее дружбы, но никогда не перерастающее в романтическое. не всегда они оба понимали друг друга, но мину это и не было нужно постоянно. это что-то настолько давнее (с детства почти) и необъяснимое: они ведь совсем разные люди. вряд ли бы юнги так привязался к кому-то просто потому, что кто-то так же, как и он, на дух не переносит тех же людей. тэхен светится, когда видит чонгука. иногда проскальзывают мысли, что ким влюблен, но ровно до того момента, как тот переплетает пальцы с хосоком. жаль, что у мина с чонгуком не заладилось. выглядел бы юнги таким же очарованным, если бы они начали с ровного старта? при взгляде на чонгука у парня было ощущение, что он строит мнение о людях не на собственных впечатлениях, а на чужих. иногда это злило, вот как сейчас, например. — и не думал, — роняет. еда дымится, они все — как еда. ужинают в напряженном молчании, и хоть у них не было никакого объективного повода собираться, кроме «просто так», атмосфера все равно подпорчена. примерно в таком же напряжении они топчутся на пороге квартиры. юнги тушит об себя взметнувшееся раздражение, заверяет: — нормально с ним все будет. тэхен хлопает его по плечу, поджимая губы в неловкой улыбке. свет на лестничной площадке желтый и тусклый. каскад цветов у маленьких окон. писк и гул лифтовой кабины. наполненная волнением тишина. — рассчитываем на тебя, друг. не будь с ним слишком жесток. юнги закатывает глаза, захлопывая дверь после того, как произносит: — за кого вы меня, блядь, принимаете вообще. спокойной ночи. тишина. юнги сжимает дверную ручку. за стенкой слышны низкие частоты намджуна и высокие — чимина. мин жмурится. он взрослый — разберется. разберется с парнем, который младше всего-то на года два или три, с математикой у юнги туго. — чонгук? — что? — вымученно, хоть и со снятой подавителями болью. — как ты? — юнги заходит в гостиную с графином воды, чтобы не показалось странным его долгое нахождение в прихожей, пока он там с мыслями собирался. — с посудой помощь нужна? — отвечает вопросом на вопрос, демонстрируя свои шипы снова. а может юнги уже кажется. — нет, я сам, — тихий и низкий голос. — иди приляг пока в другой комнате, я постелю тебе. чонгук мнется, опустив голову, и бубнит: — спасибо. мин внимательно рассматривает чонгука. тот ведет плечами, словно скидывает взгляд с себя. растягивает почти удивленное. — да не за что, чонгук-и. тот дергается — юнги жалеет, что попробовал. тусуется с его малышней, контактной и веселой, но колючки с все равно не убирает. чонгук не дожидается повторения указаний и уходит в другую комнату. мин облегченно вздыхает, словно с грудной клетки убрали жгут. быстро раздвигает диван и стелет чистое белье. — можно сходить в душ? — глухо спрашивает альфа, неловко выглядывая из проема двери. мин незамедлительно реагирует: — конечно. чистые полотенца будут в шкафу возле ванной. кошачьей поступью — и умудряется же в таком состоянии — чонгук направляется в ванну. того не слышно пятнадцать минут, а затем — оглушительный грохот уходовых средств, и, кажется, тела. сердце пулей летит в пропасть — юнги пулей летит к двери и выбивает дробь костяшками. — чонгук, ты в порядке? — тот что-то мычит невнятное. — чонгук? я могу зайти? парень слишком долго не отвечает — юнги с предупредительным «я вхожу», аккуратно приоткрывает дверь. постанывающий чонгук, завернутый в полотенце, держится за кровоточащий нос, слегка запрокидывая голову на стоящую рядом стиральную машинку. с мокрой челки стекает вода, размывая кровь в акварель. юнги отрывает кучу бумажных полотенец с оглушительным треском и аккуратно вытирает тому лицо. — не запрокидывай, — собранно тараторит он, мягко фиксируя положение головы. — нос не сломан? — так же мягко убирает прижатые руки. вроде в порядке. чонгук кладет ладонь на его щеку, взгляд фокусируется с трудом. хрипит: — расслабься. не паникуй. не паникуй, — истаивает интонация змея-искусителя, когда альфа слегка усмехается. впервые в усмешке нет негатива. кровь стекает по губам. каша в голове поставлена на огонь. юнги судорожно вздыхает и показательно всучивает тому скомканное махровое полотенце с властным «прижми». чонгук размашисто кивает, слегка порыкивая — действие дозы понемногу сходит на нет. только сейчас юнги замечает беспорядок, устроенный альфой. потом уберет. — ты закончил? — интересуется мин. — зубы не чистил еще, — по-детски выпячивает губы парень. юнги тяжело вздыхает, помогая подняться парню. попутно вручает новую зубную щетку, которую, вообще-то, для себя покупал. один раз чуть не заваливается сверху, но он не слабачок-парень, хоть так сразу и не скажешь. позволяет себе быть опорой чонгука — тому с каждой минутой становилось все хуже и хуже, но раз решил принципиально чистить зубы — пускай. голая кожа на талии палит кожу на ладони. одежда в месте соприкосновения тлеет — альфа начинает злиться. юнги что, двенадцать? чон сплевывает воду и подкашивается, усиливая давление на мина. парень подхватывает его уже двумя руками, как будто бы обнимая. чонгук в бреду утыкается носом в шею юнги. глубоко вдыхает пару раз запах миновской кожи, пока у того бегут непонятные мурашки. спина широкая, еще влажноватая, руки юнги скользят по коже. неловко. — нам надо тебя уложить. — да-а-а, — мычит чонгук со скулежом. пьяного намджуна и то проще укладывать, чем этого кадра. они медленно, шаг за шагом направляются к дивану. влажные губы по инерции несколько раз проходятся по шее — хочется вытереть рукавом. в какой-то момент, когда остается совсем немного, губы раскрываются, а юнги не успевает отстраниться, как его кусают до звезд перед глазами. юнги, яростно стискивая зубы, давит порыв толкнуть чонгука в пространство, чтобы тот приложился головой со всей дури обо что-нибудь. сказать, что тот кусается больно — шепнуть в беснующейся толпе. внутри клокочет злость, а руки начинают трястись от напряжения и того, как сильно хотелось вмазать этому придурку. рокочет: — пометил меня, сукин ты сын? ты, уебка кусок, не понимаешь, что я тоже альфа? тот улыбается, когда юнги все-таки не сдерживается, и слегка прикладывает его о обивку дивана, скидывая с себя. губы в крови, кожа между ключицей и шеей пульсирует, слегка потеряв чувствительность, вокруг — мокро и тепло от слюны и крови. юнги зажимает место укуса рукой, глубоко дыша. сейчас у него самого от такого количества злости гон начнется. чонгук лихорадочно смеется, завывая. — и какого хрена ты пришел сюда с гоном, — сам себе бормочет под нос юнги гораздо позже, когда, перемотанный, ставит жаропонижающее рядом с диваном на журнальный столик. чонгук мечется, сжимая в руках подушку юнги и зарываясь в нее носом с каждой порцией неприятных ощущений все глубже. в одежду, которую ему юнги оставил, когда тот пошел в душ, переоделся. рычит-отфыркивается-скулит-стонет. хочется погладить мучающегося альфу по голове, но мин ругает себя за порыв — вообще-то, он все еще отвратительно раздражен — и только и делает, что просиживает на корточках возле дивана. — я не думал, что он начнется так быстро, — сипит чонгук неожиданно, — должен был через неделю. юнги недобро прищуривается — притворялся бредящим? сбивает ярость: — всегда так тяжело проходит? — обычно да. и еще раз — глубокий вдох, он всего лишь заботится о человеке, которому стало плохо: — что-нибудь нужно? — нет. все нормально, — и все равно вызывает злую ухмылку. метка ноет. — нормально, так нормально. если будет совсем плохо — кричи. — и не подумаю, — опять издевательски смеется в спину. юнги сжимает кулаки, выдыхая. на следующее утро мин находит стикер с кривым и измятым «спасибо».

***

пульс подскакивает до двух сотен, когда юнги несется по коридорам университета, выставляя попадающихся на пути зевак в качестве препятствия для чонгука. перед глазами видно все и в то же время ничего. адреналин плещется в нем, проливаясь мимо бортиков. он счастливо смеется — сделал пакость. крики долетают как сквозь толщу воды, и хотя шансов оторваться у юнги было мало, его спасло то, что он не надел сегодня оверсайз, чтобы можно было уцепиться за шкирку. в боку колет, но страх быть пойманным подогревает внутри жизнь. на языке отчетливо перекатывается металл чужой крови. зверь внутри негодует — никаких вкусовых совпадений с предпочтениями, но сейчас в юнги слишком много человеческого, чтобы обращать внимания на такие мелочи. он влетает в нерабочий женский туалет — убивает двух зайцев сразу. дверь защелкивается прямо перед разъяренным чонгуком. — ну же, открой! открой эту чёртову дверь или я её сейчас выломаю! — яростный крик доносится приглушённо. чонгук настойчиво барабанит кулаками по двери, сдавленно матерясь. — какого хрена ты меня пометил? юнги, запыхавшись и тяжело дыша, медленно оседает на пол и горько усмехается. победно орет: — зуб за зуб, мелочь! — как же ты меня бесишь, сил нет! — рычит и пинает дверь. мин смеется едко, ядовито, и вдруг интересуется, отдышавшись: — я заметил, что ты слушаешь одного исполнителя часто, — немного юнги приукрасил, но, может, попал в точку? — agust d который. дверь прекращает мотаться на петлях. юнги отряхивает колени, роясь в телефоне. внутренности перекручиваются от какой-то мазохистской эйфории. — это тут каким боком? юнги прислоняется лбом к двери, кладя руку на защелку. — что думаешь о нем? — какое тебе дело? — опять через паузу. — ответь, — с придыханием. юнги будто марафон пробежал, а не короткую дистанцию. — и я открою. — думаю, что это нечестно, когда ты живешь две жизни, шуга. кому мне верить? — кошмарит от тоски в голосе. — а теперь открывай. невероятно. даже телефон не понадобился с собственным открытым профилем. он знал. знал. замок щелкает. их взгляды встречаются — чонгук больше не выглядит злым. каким-то слишком открытым и смертельно уязвимым. когда хватается за ворот юнги, с грохотом затаскивая обратно в туалет — все возвращается на круги своя.

***

— почему от вас разит друг другом за километр? — удивленно спрашивает намджун, разглядывая повнимательнее. — господи, вы что, дрались? потрепанный юнги криво улыбается, видя, что такой же потрепанный чонгук становится мрачнее тучи. скула неприятно ноет, но наливающийся фингал под чоновским глазом греет душу ощутимее. — дурачились. хорошо, что здесь нет тэхена. с мина бы было содрано три шкуры в попытке докопаться до правды. не то чтобы его нынешний ответ не вызывал вопросов, но намджун не станет лезть — слишком тактичный и верит в юнги как во взрослого. зря.

***

однажды чонгук перед ним извиняется — конец января то был, или нет — подсаживается рядом (но с дистанцией в одно место) на стадионе, куда юнги сбегал или покурить за трибунами, или побыть в одиночестве. юнги и голову не поднимает, продолжает пялиться в одну точку. чон роняет словно невзначай, но интонация дрожащая, как будто волнуется. а если волнуется, значит либо не уверен в своей лжи, либо искренен до одурения, так думалось мину. в последнее верилось больше — чонгук паршивец, но если бы лгал — то лгал бы с самого начала. может это потому что юнги в принципе все еще верит в хорошее в людях. верит в хорошее в чонгуке. плохие люди не могут так искренне-ласково улыбаться кому бы то ни было. даже если сам юнги никогда не был адресатом. да и понятие добра и зла для него — сущая субъективщина, нанизанная на моральные устои общества. но это так, отголоски пубертатного максимализма. — за что ты извиняешься, чонгук? — сцепляет руки, ставя локти на колени. очень чешется обернуться, что он и делает украдкой. альфа морщится и слегка рычит. смотрит достаточно прямо, чтобы поймать юнги в ловушку зрительного контакта. размеренно рокочет: — ты знаешь. — нет. — знаешь же, — настаивает. — нет, не знаю, объясни мне, — чонгук вскидывает бровь, неверяще усмехаясь. юнги же, напротив, ни в каком месте не смешно. уже даже почти не бесится. — за то, — пауза, — что я ревную хенов к тебе. что веду себя, как идиот. — тогда я снова спрошу, за что ты извиняешься? чон звереет. мин же позволяет себе маленькую улыбку и выпутывается из ловушки с легкостью, с которой и попал: вновь укололся шипами, но успел дотронуться до нежной кожи. — да ты издеваешься? — нет, — чонгук зло хмыкает, — не кипятись. я имею в виду, что тебе не за что. — как это «не за что»? — возмущается. — мы же вечно собачимся на этой почве. — ладно, может, и есть за что. но я тоже собственник, чонгук. я так же, как и ты, ревную дорогих людей. просто делаю все не так очевидно, — улыбается смущенно. оголяет себя перед не-приятелем. — ну и, — чешет затылок, — стараюсь бороться с этим. понимаю же, что когда-нибудь может так случиться, что мы все перестанем общаться. возможно, случится так, что перестанем общаться как раз-таки из-за актов моей ревности. они молчат с минуту. свист ветра между трибунами мало похож на белый шум, но он им и является. все вокруг — белое тоже, только они как вишневые косточки в этой пустоте. обглоданные и забытые. чонгук больше не мычит себе под нос в его присутствии, но в том, как он хмыкает, слышно все то, что успело вымотать юнги душу ранее. — это ты сейчас камни в мой огород кидаешь? — скорее песочек, — скалится мин. — но серьезно: все в порядке, я тебя понимаю. я не пытаюсь помешать вам общаться или запретить, честно. на здоровье. просто они такие же мои друзья, как и твои. как хосок друг для чимина, так и для тебя, для меня, намджуна, ну и так далее. понимаешь? у чонгука поза совсем не закрытая, он хоть и слегка напряжен, но действительно слушает юнги. мин не первый, кто пытался донести ему это. поймет ли чонгук простую истину, услышав ее от человека, которого на дух не переносит? — ага. юнги тянет холодную ладонь к чонгуку. тот заторможенно, но крепко сжимает ее в своей сухой.

***

ливень шуршит за стенами универа привычно, по-родному. конец февраля. юнги дремлет на диване в холле — его даже не смущают вскрики и капли, долетающие до него с отряхивающихся студентов, которые пришли на вечерние факультативы, — он целую ночь не спал. мучала песня, у которой отобрали все слова. над ним нависает тень. — юнги, — запинка, — хен. — а? — заспанно отзывается он, запоздало понимая, с кем разговаривает. — ты не подумай, что ты мне нужен очень сильно, — тараторит чонгук, — не льсти себе, но все уже ушли, а у меня нет зонтика, но мне нужно попасть на день рождения к моей племяннице, а я не могу так вот. может, у тебя есть зонт? и может, так случилось, что тебе тоже надо домой? — юнги закрывает глаза — информацию он усваивал медленно и будто бы насухо. болезненно морщится. — но если что, я у кого-нибудь другого могу попросить и- — есть, — юнги перебивает его. — только помолчи хоть секунду. — ладно, — сразу же соглашается чон. юнги поднимается с места, поправляя одежду и потирая заспанное лицо. хватает сумку, стоящую неподалеку и выуживает зонт. тот черным куполом отгораживает их от стены дождя, когда они стоят на крыльце. — если хочешь, можешь взять меня за локоть, чтобы поместились оба. — так и скажи, что мечтаешь, чтобы я тебя потрогал, — фыркает чон. юнги вздергивает брови — в темноте это не очень заметно, а жаль. превращает в вязкий деготь: — как хочешь. и едва сдерживается от ухмылки, когда чонгук, недовольно кряхтя, цепко хватается за руку, подстраиваясь под шаг: устал от капель, падающих на правое плечо, видимо.

***

на следующее утро его встречает опухший чимин, угрюмо потягивающий холодный кофе и прикладывающий к голове лед в целлофановом мешке, который выпросил в кафетерии. — где ты так? — хмыкая, интересуется юнги, смотря поверх ноута. — вчера пили с джином и чонгуком, — хрипит тот. чимина становится почти жаль. — вы тоже пошли на день рождения племянницы? — уточняет тот, лукаво щурясь. ну чонгук. ну жучара. чимин смотрит на мина, как на умственно отсталого. «какая, к черту, племянница?» витает в воздухе. юнги не может погасить ошарашенно-довольную улыбку. кажется, конец зимы наступил и между ними с чонгуком — по крайней мере, такое идиотское поведение показалось юнги отголоском того, как парень ведет себя с остальными.

***

поддавшись неизвестному порыву, юнги дотрагивается кончиками замёрзших пальцев до чонгуковской щеки. сегодня у него день рождения, а все, что он получает — лохматого альфу, воющего песни с извинениями под его окном. выл красиво, к слову. — ты что, совсем поехавший? — хрипит он, отбирая гитару. чонгук ярко улыбается, притягивая юнги к себе. горлопанит поздравления, избегая зрительного контакта. — у меня нет праздничного торта, — недовольно бубнит юнги. — тогда пока, — чонгук сразу же отпускает его, — я ради него пришел. и гитару мне верни. юнги утирает слезы смеха, когда чонгук хвостиком за ним входит в его квартиру, потому что чуть ли не озверел от голода, подготавливаясь к перфомансу. уплетает за обе щеки то, что поставил ему мин. — спасибо, хозяюшка, — насмешливо выдает тот, ехидно прищуривая один глаз. — и тебе спасибо, чонгук. за поздравление. — гук-а, — поправляет его чон. губы, вымазанные в креме от торта, который все же был, разъезжаются в широкой улыбке. сердце пропускает пару ударов, но, слава богу, подхватывает свою партию вовремя — пока не заметил юнги. — не за что, хен. прости меня, ладно? — мы уже закрыли вопрос с извинениями, хорошо? — юнги легко улыбается, наблюдая за парнем. чонгук кивает, утыкаясь носом в тарелку, и морщит нос, как обычно делает, когда ему очень нравится. — вкусно. — приятно слышать, — и не удерживается от порыва хвастовства, — сделал, кстати, я. — выходи за меня, хен, — восторженно лепечет чонгук, ссаживаясь со стула на одно колено. клоунада слишком напоминала ему дуэт хосока с тэхеном. — размечтался, — нахально закидывает ногу на ногу. юнги начинает привыкать к изменениям, которые настигли его дом.

***

— знаю, что не имею права требовать, — чонгук сглатывает, когда ловит в апреле юнги под дверью их с соседом комнаты. тушуется. — не имею права, но… тебе… тебе нравится, как поет ыну? — да, — юнги хмурится, поджимая губы, — а что? — н-ничего, забудь, что я спросил, — и порывается уйти. юнги цепляется за рукав. — чонгук, — напирает он, стараясь уловить настроение альфы напротив. — скажи мне честно, чего хочешь. если не озвучишь — никто не поймет. чонгук мнется, нервно теребит руками одежду и решается, жмурясь: — я хочу, чтобы вместо ыну пел я, — а затем мучительно краснеет от стыда. юнги упорно пытается сохранить бесстрастное выражение лица, чтобы не спугнуть своей реакцией. — все хорошо, я сейчас скажу, — говорит мин, покусывая губу. пальцы поглаживают предплечье чонгука, пытаясь уменьшить степень нервозности. — дай мне минутку. чон кивает, отводя взгляд. послушно молчит, ожидая приговор. юнги прокручивает фразу в голове десятки раз, но, продираясь сквозь возмущение, неверие, злость, удивление и непонятное удовольствие, он не чувствует главного — отторжения. отсеивается ненужное, остается лишь легкая эйфория (кажется, любовь чонгука к его музыке, как и юнги к чоновской, взаимна), немая мелодия, которая все это время терлась на задворках сознания, и твердое решение. — вместо ыну — нельзя, — чонгук выглядит тоскливее, почти смиряется с отказом, который юнги не озвучивает. — а свою песню… свою — можно. — свою? — робко уточняет. — ты напишешь для меня? несмотря на… — завались, гук-а, — уверенно перебивает юнги, позволяя себе зарыться пальцами в чуть вьющиеся волосы. — музыку я уже написал. с тебя — душа для этой песни. насчет души юнги почему-то не сомневался. дело было даже не в тембре, за которым поохотились бы многие продюсеры. который долгое время преследовал юнги, с первого мгновения запав в душу. дело в ослепляющем свете огромных и по-детски круглых, временами наивных глаз.

***

날 스치는 그대의 옅은 그 목소리 내 이름을 한 번만 더 불러주세요 얼어버린 노을 아래 멈춰 서있지만 그대 향해 한 걸음씩 걸어갈래요 Still with you чонгук поёт, прижимая наушники к голове, поет самозабвенно, умело управляя голосом — сколько же тот всего перепел? — а у юнги крошево из стекла вместо внутренностей. искал медь, а нашел золото. позволив парню написать слова к музыке, саму музыку (столько всего они переделали на начальном этапе), он и не думал, что получится настолько хорошо. еще лучше стало тогда, когда мину продемонстрировали вокальную партию. он, если честно, влюбился в этого законченного романтика. сидя в студии звукозаписи, он мечтает послать абсолютно все к херам собачьим — свои принципы, воспоминания и околодружеское отношение — и восхищенно расцеловать альфу до отключки, даже если тот будет против. но лишь пытается сохранить остатки самообладания и каменной маски. — так, на сегодня всё, хорошая работа, — а голос-предатель такой дрожащий. чонгук снимает наушники и смотрит в недоумении. — может, еще немного? — не-не, — отмахивается юнги, подскакивая, — я сейчас растаю, если мы продолжим. ты волшебник, чонгук-и. поэтому мне нужна передышка. чонгук не удерживается от смешка. смущенно — юнги успел подметить эту привычку — расчесывает кожу у кромки волос на затылке, а затем прижимает руки к ушам лодочкой. у мина все зудит внутри от мучительно-сладостного ощущения внутри, когда он убегает за двойной порцией молочных коктейлей, продававшихся на углу.

***

— хён, я хотел поговорить насчёт этого отрывка в песне, — чонгук указывает компьютерной мышкой на кусок, включая его. мин наклоняется ближе, внимательно слушая. — мне кажется, будет лучше, если я переделаю бэк-вокал. думаю, что можно внести сюда терпкости, если добавить больше неаккордовых… — чонгук оборачивается и застывает как вкопанный, — звуков. интуиция альфы воет сиреной, что такой тест-драйв собственной выдержки он вряд ли выдержит. близость чонгука по кирпичику разбирает постройку с названием «самообладание». глаза парня чернее ночи, мин в них почти тонет, но предпринимать ничего не спешит, просто в увеличенном варианте разглядывает шрам на щеке, смуглую кожу и отблеск света на скулах. нервно облизывает губы, видит, как чонгук жадным, загипнотизированным взглядом следит за этим. юнги бросает в жар, он внутренне материт себя за эту привычку. ему кажется, что появившиеся черти в глазах чонгука ещё спляшут на его костях. впрочем, это все разыгравшееся воображение, чонгук обычный нарушитель личного пространства. только и всего. — хен, — горячий выдох в губы — волнительно и приятно тянет внизу живота. — чего? — тихо отзывается мин, из последних сил держится за стремительно ускользающий рассудок, вздыхает со свистом и жалеет — весь воздух пропитан запахом другого альфы. альфы, который имел наглость однажды его пометить в приступе злости. у самого юнги злости совсем не осталось ни на что. — у тебя ресничка упала. юнги ухмыляется, а наваждение спадает. он отклоняется назад, но чонгук не дает ему этого сделать: хватает за плечи, а затем убирает ресничку, демонстрируя ее на вытянутом указательном пальце. и если юнги раньше чудилось, что между ними мелькает треск электричества, конкретно в данный момент — искрило так, что хотелось напялить спецодежду. — загадай желание и задуй. мин скрещивает руки на груди и шумно сдувает волосинку. — как-то быстро ты загадал, — расстроенно заявляет чонгук. — предпочитаю свои желания исполнять сам. чон заторможенно кивает, приоткрыв рот, и выдает: — вау, это было горячо. мин, прикрывая свое смущение, вновь усмехается, только из усмешек и состоит. на кончиках пальцев сохраняется напряжение. вообще-то, напряжение чувствуется по всему помещению. даже в чонгуке он ловит эти отголоски. тот параллельно с ним попивает коктейль — они уже с неделю торчат в студии, записываясь, успели пристраститься к клубничному — какое-то время, ерзает. шумно выдыхает и, с грохотом отставив стакан, заявляет: — все, я так больше не могу, — у них одни мысли на двоих, что ли? — ты меня бесишь. юнги невозмутимо пожимает плечами — не то чтобы прямо ошеломительная новость. чонгук шумно встает с дивана, подходит к креслу альфы, кладя руки на подлокотники, нависает над ним. — иногда ты меня ужасно раздражаешь, юнги, — судорожно выдыхает, приближаясь так близко, что его лицо размывается в почти однородное пятно. — ну почему ты не понимаешь намеков? — я не хочу понимать намеки, — сейчас или никогда, сейчасилиникогда, — гук-а. чонгук замирает. взгляд его теплеет — юнги кладет руки на мягкие щеки, сплющивая. рот превращается в утку, которая нервно смеется. мин поднимается с места, заставляя чонгука отойти назад. они проходят еще кучу шагов, отдаляясь от кресла. юнги направляет аккуратно, пытается не смеяться, пока оберегает от проводов и препятствий. чонгук не сводит с него своих замечательных и ясных глаз. припирает к стенке — теперь чонгук в ловушке и не сможет никуда сбежать. конечно, если действительно не захочет. — а ловко ты это придумал, хен. поцелуй меня, пожалуйста. на этот раз юнги позволяет почувствовать чонгуку свою ласковую улыбку не глядя. ему скручивает внутренности от нежности, с которой к нему прикасается чонгук. проходится языком по губам, и юнги бесследно размазывается о его настойчивость. когда-нибудь в далеком будущем он себе честно признается, что чонгук пахнет просто ошеломительно с его меткой. намного лучше, чем без нее. а пока что — только наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй.

***

— я знал, — говорит тэхен, недовольно качая головой на новость о том, что юнги с чонгуком встречаются. — чувствовал. у чонгука поперек лица огнем на керосине выведено «да кому ты заливаешь, тэ». хосок смеется, прикрывая рот, и приобнимает тэхена, целуя в ухо. тот обиженно уворачивается, прикрываясь. — я тебе верю, — сдерживает свою улыбку юнги, а тэхен мстительно задевает нерв на коленке. — не нужна ему твоя вера, кажется, — посмеивается намджун, отрываясь от книги. — совет да любовь, — равнодушно отмахивается сокджин, провоцируя чимина на смех. дом гораздо лучше курортов. дом, где тебя с нетерпением ждут.

***

пришел судный день — выпускной юнги, намджуна, хосока. и джина в качестве магистранта. на чонгуке не было лица весь день. как тоскующий щеночек тот провожал его взглядом из одной точки в другую. юнги ужасно хотелось подойти и подбодрить, но организационные моменты навалились внезапно и сильно — только и делал, что гонял воздух туда-сюда. и когда наступает церемония вручения дипломов, которую юнги ждал, как хатико, чтобы, как многие, бесплатно получить подставку под кружку, сделанную из потерянных ночей, слез и ругани, то в момент, когда он выходит, расфуфыренный и намарафеченный, по земле ударяет ливень. сначала крупными каплями падая на его диплом, укладку и включенную аппаратуру, а затем обрушиваясь со всей силы на зрителей, которые стояли не под навесом, как юнги, например. капли все еще долетают до него, аппаратуры и диплома, но не в том объеме. все разбегаются врассыпную под голос ректора, мол, аккуратнее, не паникуйте, не создавайте чрезвычайных ситуаций, и только чонгук стоит у сцены, мокрый, словно только что из воды вылез. юнги спускается стремительно, пропуская напутственные слова, ступеньки, инстинкт самосохранения, и останавливается рядом с чонгуком, не налетая на него сразу же. пятна на пиджаке быстро расползаются, стремясь соединиться в огромные кляксы. невольно мин засматривается на потемневшие от влаги пряди вьющихся волос. капли воды изредка срываются вниз, то падая на крупный нос, то скатываясь по лбу и прячась в бровях. ресницы слиплись в небольшие пучки, красиво обрамляя темные глаза. юнги убил бы за такие. — под дождь попал? — юнги сипит неловкую шутку — выкурил разом сигарет пять. нет, пачку. костюм его намокает все больше. корка диплома едва защищает бумажные внутренности от влаги — мин сует его за пояс штанов. чонгук закатывает глаза, эффектно откидывая со лба челку. — решил понырять. — я тебя обожаю, знаешь? — юнги нежно улыбается, закидывая руку на чоновское плечо. плевать, что мокрый. плевать, что диплом испортится. плевать, что поведение у обоих — инфантильное. пялится в небо, щурясь от заливающей лицо воды. чонгук, вопреки сложившимся и устоявшимся традициям, руку не скидывает. вдобавок кладет свою на талию мина. — не оставляй меня, — всхлипывает чонгук. и размазывает воду — слезы — по лицу. — гук-а, а ты случайно не любишь дождь, потому что там можно спрятать свои слезы? — ехидно интересуется, заправляя чонгуковы волосы за ухо. — только хотел сказать. — боже, какой же ты у меня романтик, — юнги легонько щелкает того по переносице. — во-первых, я никуда не уезжаю, а во-вторых — я, вообще-то, в магистратуру собираюсь поступать. — правда? — трогательно спрашивает чонгук. — правда, — заверяет его альфа. чон резко серьезнеет, хотя с покрасневшим лицом серьезность выглядит достаточно натянутой на вкус юнги. — ну тогда ладно, — салютует и направляется в здание университета. спина мокрая, широкая, и даже сквозь намокшую рубашку видна его мышечная структура. юнги оглушительно хохочет, падая коленями в лужу, и думает, что он действительно самый счастливый человек на земле. как бы жизнь не сложилась дальше, дом для юнги — пять сухих макушек с клоунскими лицами и одной — мокрой, с самым лучшим клоунским лицом. макушка, принадлежащая уникальному человеку, с уникальным озорством, уникальной поддержкой и уникальным смешением робости и прямолинейности. подайте третью пару розовых очков, пожалуйста. а еще — с самыми крепкими руками, которые поднимут его из лужи, и помогут удержаться в вертикальном положении. помогут удержаться, даже если все вокруг превратится в какую-то кромешную бездну.