По секрету…

И честно, по откровению которое Жан Кринштейн никому никогда не расскажет, которое ветает у него в мыслях как ужасный факт, — выносило сильно, правда. В подростковом ли возрасте, ну когда сами старики называли кадетов детьми. Не суть. В кадетском корпусе, где были одни мо́лодцы-подростки в числе Жана. При первой встрече двоих из них. Эрена Йегера и Микасу Аккерман. Увидел Жан одного. Ведь он светился в глазах Жана хлеще его спутницы. И знаете какое удивление было у него самого, — он, Жан Кринштейн лучший мужчина на этом белом свете заглянулся своими карими очами, заблестали те, как два золотых орешка словно! Ну, смотрел не на красивую, а на красивого. Уже эта блядская разница! Глядел не на темные угольные, прелестные глазки, а на изумрудовые камни блестевшие уверенностью. И это был провал. Интересно, чего же больше его гетеросексуальности или же гордости? И сам русый Жан Кринштейн, в своем потрёпанном блокнотике на белоснежных бумагах словно скатерть писал о кратко разбросаной шевелюре цвета каштана, о изумрудах, о внушительности всего этого. О Нем. О Эрене Йегере. Рисовал его в разнообразных позах, штриховал шустро и покладисто оглаживая каждое нутро его облика на бумаге. Грифель карандаша блестал над каждым штрихом, светился только-только когда вырисовывались черты лица Эрена Йегера. Это немного пугало. Жан ни разу не смотрел на мужчин, на людей с членом, блять, вот так. Не оглядывал каждые черты лица, не выискивал родинки на открытых частях тела. Не пытался подгадать случай когда он будет в злосчастной столовке, где кормят ебанным кисилем и кашей. Каким образом Саша это все ест? В конце-концов не интересовался он никогда одинаковым с собой полом. Ни-Ко-Гда. Ни одного случая. Это разочоровало собственное эго. Это бесило? Даже сейчас в руках, уже немного мозолистых из-за тренировок с УПМ, был карандаш, а на столе блокнот. В блокноте бумага. А на бумаге Он. Опять. Сука. Опять. Руки сами штриховали только его, а Кринштейн глупцом продолжал выводить серые полосы. И Жан сколько угодно мог гласить себе, что ему просто все ровно, это все просто случайность. Этого не было. Ведь так? И сколько бы не было вдохов, которые не помогали, это раздражало еще больше. Еще больше чем его ебанное лицо. Красивое. А глаза огромные, а светятся еще, кажись. Волосы вечно блестели на солнце. И майка вечно носящия, светло зеленая. Бесила. И черты лица у него красивые. И нос, нос такой, такой чудесный, блять. Извилистый. Это вообще законно?

*

Красивый. Даже сейчас. Руки крепко держат за ворот рубахи, его зеленой рубахи, крепко, да сильно. А отвечают ему тем же, сверкая своими глазами, чертовскими притягательными. Вокруг шеи кофта стягивается, неудобно, но блять. Это ОН. И Жан, да, Жан Кринштейн готов был превозносить его всего, его душу, его мечтания, да лицо, всю его историю, звание его единственное как бога, божественного существа, сякого. Как священники и верующие ладони сложат и коленями на доски половые. И если Эрен Йегер бог, то Жан его самый, самый верующий, веруя себя, душу свою чертсвую ему в лодожки, да хоть голову свою. И смотря на него все испаряется, как и его руки на вороте, как и весь шум вокруг. С приходом крика, кого чего, не услышал. Просто ушел на свое место. Ушел. Просто. Блять.

*

Вдох. Счастливый кислород. Рука стрекочет над листом бумаге. Письма всегда легко писались. Но не сегодня. Подобрать нужный набор слов, чтобы писать такое, черт. Тупое признание. Это действительно что-то чертовски не внятное, спонтанное, но все таки нужное. Рассказать то, что прятал внутри тяжко и трудно. При усилии напряжённо давить на карандаш — не поможет, но выход был один, при любом раздумии оставалось одно, единственное. Признание. Жан гнусно под нос чертыхнулся, швыряя карандаш в сторону, тот повалился по столу и шумно упал на пол. Хватаясь за голову, глаза закрывалиь, мысли не шли, вздутая венка яростью вздымалась на виске. Блядский Эрен Йегер. Единственное. Жан поднимается со стула, дабы поднять карандаш...

*

Эрен сам веленный лишь одним — уничтожением титанов, по сторонам толком большего и не видал. Цель была, большего и не нужно было. Сколько пережитого под сердцем громко стучало, только его и волновало. Разведка являлась для него уже намного ценнее. После ситуации с отцом Хистории эмоции глушились, давая больше отсчета на все. Но увидя конвертик у себя в руках, совершенно обычный, белый, было странно. Раскрывая Эрен не ждал ничего. Черные буковки вводили в заблуждение, а после лицо удивления засело вовсе. Глаза раскрывались при каждом слове, в середине рот приоткрылся в изумлении. А в конце добило по сердцу огромным стуком всего два слова:      

Жан Кринштейн.

*

Обнимая Эрена впервые сердце стучит громко и неравномерно, глуша все вздохи. Обнимая Эрена впервые Жан думал, что спит, а сон действительно сладок. Обнимая Эрена впервые Кринштейн готов забыть обо всем, заполняя свой разум лишь тёплыми и нежными касаниями на теле. Когда черта перегибается, а лицо которое он знал наизусть приближается все ближе — стена рушится. Соберяя волю в кулак, медленно приближаясь еще ближе, губы соединяются во одном сладком и первом их поцелуи. Нежно, мало и мокро. У Эрена блестят глаза, ресницы дрожат. Да у него у самого, кажется в глазах чуть ли не ангелы бегают от счастья.. Кринштейну хотелось больше, больше касаний, лишь бы с Йегером, лишь бы правда с ним. Жан крепче сжимает желанное тело, смотрит в большие глаза. В нужные ему глаза. — Спасибо. Огромное спасибо, Эрен.

*

Море светлое и прозрачное, такое бескрайнее и великолепное мочит обнаженные ноги. Плескаясь в воде глаза подмечают огромнейшую красоту этого места, такое действительно возможно.. Конни и Саша рядом расплескивают все вокруг, громко хохоча. Жан пытается сделать так же, безаботно и свободно, но не получается — смотрит он только на него. Эрен стоит последним от берега, таковым далеким и вечно желанным, внутри чувство набухает и мимолетно погасает. Эрен уже его, конечно. Жан собственником таковым не был. Наверное… Эрен легонько и шустро поворачивает голову и смотрит затуманено на Русого, резко возращая прежнее положение. Крейнштен понял, Жан заметил.

*

Каштан волос длинный и густой быстро пролестывает под руками. Ощущение невероятные, относительно волосам Эрена. Йегер сам ластится под руку, кажется еще и мурча... Заняв колени Жана, уместив туда свою голову, удобством залакалася брюнет по голову. Крейнштен томно вздыхает, очень легко казалось это все, но каждого из нас ждал определеный конец, который в наших силах. Жан наклоняется, крыхтя, и неуловимо касается сладких губ Эрена. Йегер помедлив, опешил, сообразил мигом, да сразу соединил целое в единое, как и должно. Как правильно. И Жан никогда не желает расторгать такой секрет, рассказывать его и рассылать куда либо. Счастье любит тишину, так ведь, верно?