Из коробки

Люди боятся того, что внутри, а это единственное место, где они могут найти то, что им нужно ©

Этот дом похож на коробку. Этот двор походит на стоп-сигнал, здесь нет знаков, но трава определённо гниёт быстрее, чем за забором. Дорожка до дома как один большой знак тире, прямая линия, минус. Стекла в этой деревянной плоти следят за тем, что снаружи, и время от времени кашляют от пыли и черни, заполняющей глотку. Внутри двухэтажного организма, среди скрипящих костей, временами раздаются звуки музыки и смеется ребёнок. Тот же ребёнок и кричит иногда, а бывает и плачет. Бывает, он боится дребезжания старых фаланг и этих вечно хрустящих суставов, особо пугающих звуками на чердаке. Бывает, он указывает туда пальцем, и его собственные пальцы тоже хрустят. Дом отдаляется, а затем и вовсе пропадает из виду, словно и не было его. Женщина держит мальчишку за руку и ведёт вперёд, оставляя за спиной деревья и кусты, пение птиц, пару бабочек, жуков, и даже стрекотание в траве затихает в какой-то момент. Её рука как маяк в темноте, и когда она вдруг остановившись разжимает свои пальцы, подсознательно он уже догадывается, что ничего хорошего из этого не выйдет. Что ящик Пандоры, не зря говорят, не стоит вскрывать. Не стоит верить в сказки. И ещё, что — «между любовью и психозом слишком тонкая грань». Последнее кажется лишним, правда? Но нет, тут оно тоже вполне себе к месту. Она опускается перед ним на колени и взгляд у неё как у заблудшей собачонки. Как у тех, кто потерял всякую веру и как у лживой твари, что притворяется мучеником, хотя таковым не является. Это серое, что следует за слоем бумаги в подобии стен и перегородок. Её губы немного дрожат. Его руки тоже слегка подрагивают. На улице прохладно, а одет он не так уж тепло. Ветер становится сильнее и злее, чем пару минут назад, чем пару шагов погодя. Дорога или, скорее, тропа, ведущая сквозь деревья, ни к чему толковому пока не выводит, только тянется всё дальше и дальше, не пойми куда. Он теряет счёт времени и сбивается со счёта деревьев, остающихся позади. Он не помнит сколько они прошли, и не знает, помнит ли она их путь. Помнит ли она как вернуться? В ушах стоит хлопок двери, а погода портится, становясь все мрачнее. Он боится грозы, и надеется, что они успеют добраться до пункта назначения до того как грянет ливень. Надеется, что они успеют спрятаться до того, как резкий свет рассечет небо на части и подожжёт фитиль всех потаенных опасений. Он смотрит в её лицо и опасается спросить, зачем они остановились, зачем… … они ушли? — Что если от себя не нужно бежать? — говорит она наконец, и её голос тише, чем обычно. Он пустой, как всё тот же слой гипса, что следует после бумаги, в имитации стен, стоящих перегородкой на первом этаже. Он не такой, каким был когда-то, и дрожь ползёт по кончикам пальцев, они потихоньку немеют, а в уме стучит молоточком зарождающееся отчаянье. Он не торопиться размять конечности, не торопит ее. Чувство что «что-то не так», что «ничего хорошего», становится лишь сильнее. Они смотрят на друг друга ещё какое-то время, словно давно не виделись, и молчат. Молчат даже слишком долго. Он не понимает, что она подразумевает, задавая свой вопрос. И отчасти не хочет этого понимать. К тому же, мал ещё. Мал, глуп, немного зол, испуган и наивен. Да? Точно не сказать, что это в отблеске её глаз, и отблеск ли это, или первая молния? Почему она приводит его сюда? Почему их дом всё чаще напоминает коробку? Откуда такие ассоциации возникают в голове? И её руки… Отчего они больше не греют ладони? Что с ними-то не так? Кожа у её левой щеки немного испачкана чем-то чёрным, и хочется стереть эту тень с её лица, но рука лишь глубже прячется в карман, да там и остаётся. Лес, все эти деревья вокруг - пусть не стены, но вдруг давят, заставив вдохнуть глубже и больнее. Она поднимается на ноги, бросает на него ещё один взгляд и отворачивается, более не добавляя ни слова. А он знает... он, черт подери, откуда-то знает, что в тот миг она хочет сказать больше, хочет зайти дальше, но почему-то останавливается на этом. Настолько ли плохо это? * * * Чимин снова заводит разговор о доме со скрипящими костями и тенями на чердаке. О доме, в который Хосок не возвращался уже лет так десять, а то и больше. Пак говорит, нужно проведать его, глянуть как там, что со стенами, с крышей стало. Может, можно отремонтировать и продать? Да и вообще, ему разве самому не интересно? Понижает голос и осторожно шепчет — «Разве только плохое связано с тем местом, чтобы так упорно сопротивляться поездке туда?» Хосок, по сути, мог бы и разозлиться, но только улыбается и говорит, что «нет». Просто – «нет». Он улыбается, но где-то в пересечении костей и вен, сухожилий и мышц отчасти и проклинает Чимина за это предложение. Отчасти отплевывается на эти слова. Абсолютно неосознанно, в глубине. Где-то в пересчёте рёбер и в соединении клапанов ненадолго расползается темнота. Ты ничего не способен сделать, когда она резко возникает вдруг и так же стремительно пропадает. А может это оправдание такое, и она всегда там, только потише ведёт себя до поры до времени. Этот разговор – скорее подходящий момент, им удаётся её подпитать… А потому и почувствовать лучше. Или это время такое, когда размышлений о тёмной стороне становится больше. Отрицай это, не отрицай, интро уже запущено. Отправная точка для умозаключений, ведущих к той поездке в словах Пака, вполне себе, конечно, понятна. Она кроется в поле видимых причин, в ночных вскриках и образах, что видит Хосок по утру и среди ночи в последние недели. С этим его ошалелым взглядом и с ужасом в глазах, глядящих в проем, заявлениями, что там кто-то стоял, не так-то просто игнорировать проблему. Кто-то там был ночью, и этот кто-то Хосоку не по душе. И он тому тоже, похоже. В такие моменты сердце его загнанно колотится в груди, и не сразу удаётся восстановить привычную частоту сердцебиений. Чон не сразу узнает, что это, и как называется. Что, кажется, не в нечисти дело. И в общем, похоже, сверхъестественное здесь не при чём. Он не сразу понимает, что, наверное, не стоило Чимину обо всём рассказывать. Не стоило цепляться за него, зажмуривать глаза до боли, как в детстве, и надеяться, что стены больше никогда не сожмутся вокруг. Кислорода хватает. Его всегда хватало, просто страх любит поиграть в сомнения. Поверни время вспять, Чон бы постарался взять себя в руки и сказал бы парню, что это просто кошмар. Он попытался бы, по крайней мере, не пугать того заявлениями о хрусте и бесах в проёме. О запахе и темно-сером тумане у окна. Пусть они и не живут вместе постоянно, что-то вроде дружески-свободных отношений, в которых обоим удобно, тревожить того лишний раз и пугать совсем не хотелось. Только вот Чимин тоже далеко не слепой и не глухой, рано или поздно отличил бы простой кошмар от нечто большего. Входная дверь в его небольшую квартиру-студию слегка скрипит, эти петли бы смазать чем-то. Ламинат под ногами напоминает цветом старую шкатулку, что ему показывали в детстве. Какая мелодия играла в ней, не вспомнить, и не сказать чтобы так уж хотелось. Не сказать, что ему приятно окунуться в воспоминания о тех временах. Уголки губ едва заметно вздрагивают, едва заметно вздрагивает и чай в его наполовину пустой кружке. За окном расползается чернь, именуемая наступающей ночью, именуемая для кого-то самым настоящим кошмаром, воплощением страха «во плоти». В воздухе улавливается запах дыма, выползающего из одного из соседних окон, похоже, соседи опять что-то сожгли на плите. Чимин сидит напротив, в так называемой «зоне кухни», в отделении выделенного для этого квадратного метра. — В мире нет плохих людей, — начинает он таким тоном, будто Хосоку лет пять, и это такая «лекция» о том, что не стоит драться в садике. Поднимать руку на кого-то с намерением ударить — это плохо, соответственно, драка — это зло. Жвачка, дружба, обсуждение проблемы посредством диалога — это решение, в этом мир. Не важно, ребенок ты или нет, это надо знать, этому пора учить ещё с пелёнок. Добро, зло и всё в таком ключе, все взаимосвязано, но не всегда к лучшему, когда одно из них на весах перевешивает. Остальное вы и сами знаете. Сложнее всего поддерживать баланс этих граней. Равенства достигнуть не так уж и просто, но некоторые люди стараются, и он в том числе. — Каждый из нас сочетает в себе добро и зло, свет и тьму, — продолжает парень, словно и не замечая вздрогнувшей улыбки напротив. Ведёт тему дальше, хотя ведь и так все понятно. Да и ему уже давным-давно не пять. Он старше, вообще-то. — Ты это, Чимин-и, к чему? Тот устремляет на него свой взгляд, сосредоточенный, лишённый улыбки. Лишённый надежды на то, что другому, тёмному в пересчете, возможно будет его за эти слова позже, простить. Что доброта всегда сильнее зла и тьмы. Что нужно просто принять себя всего, не отрицая чего-то отдельного. Ну да, ну да. — Мы всего лишь люди, Хосок, и иногда принимаем неверные решения, но не пора ли за некоторые из них уже простить? А если не простить, то… — он немного тушуется, — оставить в прошлом окончательно. Это немного неожиданно, но тоже вполне предсказуемо, если подумать. Как известно, многое кроется в прошлом. А Чимин, опять же, не слепой, не глухой и далеко не дурак. Хотя, надоедливый бывает, особенно когда давит на одну и ту же точку. Когда знает больше, чем нужно. Наверное. Хорошо ли это? Едва заметно дёргаются руки, и по коже проходит тот неприятный озноб, когда оделся недостаточно тепло, и холодок вдруг мазнул по коже у загривка, едва ты вывалился на улицу. Уголки губ дрогнут на секунду, но улыбка, как таковая, не пропадает, она остаётся доброй, как и глаза. В них читается понимание, пусть в костях и трещит немного, пытаясь обратить на себя внимание. Не смотря ни на что, он несёт в себе воплощение солнца. Он выбирает надежду. Он стремится, в каком-то смысле, ей быть. Помогает друзьям, животным в клинике, где работает ветеринаром. Иногда он сильно устаёт, как и каждый из нас, но не теряется, напоминая себе прежде всего о надежде, остающейся всегда и везде. — Я давно не держу обиды, — кивает он сам себе, — нет никакого зла, которое я бы питал к тому, что было. Самогипноз на много лет. Установка, которой он следует, и ещё, знаете, очень многие. Только вот, всё порой даёт сбой. На губах появляется привкус ветра одного особенно солёного дня. Привкус предательства и разочарования. Привкус лжи и страха. Привкус злости и отчаянья. Привкус диссонанса между чувствами и мыслями. Само осознание некоторых вещей давит на мозг, как стены. Картонные стены. Их можно проломить, можно разрушить, нужно лишь пожелать большего. Так что же тогда? — Тогда почему отказываешься туда съездить? Просто, понимаешь, я думаю, это поможет. Что ему на это сказать? Он не желает возвращаться туда, потому что тот дом похож на коробку, открывать которую снова он не желает? Потому что тогда что-то нехорошее снова может случиться и больше не останется полутонов? Или что? Тогда ему придётся принять все, и вдруг этим он предаст надежду. Если признает, хотя бы себе, там, в пересчете наедине с темнотой, что обида к чужому поступку не утихает по сей день. Что если тогда он изменится? Что если он боится и одновременно жаждет этого? Что если он просто всё ещё не определился? Или оправдывается этим. Сколько бы надежды в себе он ни воплощал, темнота в нем тоже есть. Конечно, ведь она есть в каждом. Внутри она хрустит фалангами пальцев, иногда громче, иногда тише. Она есть и будет там, потому что часть него, и глупо её отрицать, но периодически он всё равно продолжает это делать. И говорит вместо всего: — Потому что это далеко. Только представь, сколько пыли там собралось за столько лет, — он, видимо, вздрагивает с брезгливостью, написанной на лице. И это тоже правда, он терпеть не может, когда грязно и пыльно, его даже передергивает от картинки в голове, — лучше забей. Да и не дом то мне вовсе, — добавляет в уме, — коробка. Пусть эти стены по документам достались ему, она оставила ключ под тем же горшком на крыльце. Она пыталась быть лучше, наверное, но всё же в итоге не справилась. Не справилась с собой. Подробнее о доме Хосок как-то рассказывает Чимину ещё раньше за бутылкой игристого. Пьяные посиделки, развязывающие язык, до хорошего, как известно, тоже не доводят. Чимин, с его этой способностью запоминать каждое слово, независимо от количества выпитого им самим алкоголя, поднимает в последствии такие вот разговоры, умело связывая в придачу с ночным, и ведь метко целится, хотя это не особо приятно признавать. Соединять одно с другим у того талант, пожалуй, даже лучше, чем у его психолога. — Ну, ладно, — неохотно соглашается. И по его лицу видно, что это временное решение, к этому разговору они ещё непременно вернутся. Чимин слишком настырный, когда понял про себя что-то. Он построил уже свои какие-то выводы, по глазам видно. Не сказал бы Хосок, что эта его черта ему так уж не нравится. Только касаемо определённых тем она раздражает иногда. Лучше бы просто забил… А у самого-то получилось? Хосок наблюдает, как тот поднимается со стула и подходит к раковине, моет чашки, меняет тему, заговаривая об обещании сходить с Тэ (его близким другом) на недавно открывшийся аттракцион. Говорит, что было бы неплохо, если и он пошёл, что со страхами надо бороться. Что если не нужно от себя бежать? Хосок отводит взгляд и встречается с глазу на глаз с темнотой, плотно закрепившейся за окном. Стекло с той стороны немного грязное, страх высоты не позволяет ему вымыть его, как следует. Боязнь ещё сотни остальных вещей не позволяет ему покинуть эту безопасную зону. Не позволяет ему принять все до конца, и наконец отдаться большему. Чему-то, помимо того, что уже есть. Помимо того, что ещё желает его сердце и пересчет с хрустом внутри. *** Каково это – заглянуть в душу и принять себя настоящего? Хосок почему-то считает, что из всех людей он знает это как никто другой. — Лжец, — говорит ему тот самый парень, представившийся однажды Юнги, на его заявление о том, что в нём нет ненависти к тому, что было в прошлом. Что, вроде как, нет ненависти в принципе. Будто Хосок вообще с понятием этим не знаком по отношению к кому-либо. Ненависть… звучит ужасно. Вслух такое произносить в отношении кого-то — нет. Нет этого. Хосок не знает, зачем этому парню о всём рассказывает, они знакомы-то всего ничего. Наверное всё потому, что Юнги очень хороший слушатель, таким людям само собой как-то даже незаметно для себя открываешься. И пошло-поехало, не остановить. Вечно невыспавшийся вид, вечно в своей старой чёрной косухе и с недовольством на лице по отношению к громким звукам, к возгласам с его стороны и слишком яркого солнца на небе. Слишком бестолковым мелким людишкам и их неспособностью видеть дальше своего носа. Такой он, этот парень напротив. Часто угрюмый, но честный до зуда Юнги. Чем-то напоминающий ему и старую музыкальную шкатулку, мелодия которой не смолкнет, не смотря на смену положения и времен. Мелодия, которая звучит и где-то внутри него, пусть он и не помнит её теперь точно. — Чего ты боишься больше всего? — после затянувшейся паузы вдруг спрашивает тот, достаёт сигарету, но не торопится её поджечь. Хосок следит за движениями бледных пальцев, за движением тонких губ и за бабочкой, пролетающей за его спиной. Странно, раньше он не видел их в этом парке, в центре-то города. Не видел, или же просто не замечал до сей поры. Ещё одна небольшая странность, которую отмечает про себя Хосок в этот момент, –мизинец на левой руке парня. Ноготок у него покрашен в чёрный, один единственный. Это немного сбивает с толку, но и есть в этом что-то. Точно не объяснить, однако Хосоку, вроде как, даже нравится. Сам он никогда ногти не красил, и даже не думал попробовать. Вроде это не особо правильно в воплощении надежды. Вроде как, всего лишь нужно быть смелее. — Будущего, — отзывается он, чуть погодя. Взгляд не отводит, скорее наоборот, ждёт будто. Ждёт того, что Юнги будет делать дальше. Что он скажет, как двинется. Подожжёт, наконец, эту сигарету или выкинет её. Обнаружит, что забыл дома зажигалку, сплюнет, матюгнётся и спрячет никотиновую палочку обратно в коробку с нелицеприятной картинкой на обложке. Или хмыкнет и отвернется. И уйдёт. — А ты? — Ну… — крутит он все ещё зажатую сигарету в пальцах, задумавшись, — наверно, того парня в отражении. Кто Хосок такой, чтобы говорить ему, что бояться отражения глупо. Он только кивает и вдруг думает, что ему хочется большего. Вот так просто, он вдруг хочет большего. Хочет этого прямо сейчас. Большего. Вот те на. Большего, чем редкие встречи у парка рядом с больницей и пары слов. Большего, чем просто наблюдение. Большего, чем он может себе позволить. О чем он может сказать вслух, прямо сейчас. Что за… — Ты не такой простой, каким хочешь казаться, — неожиданно отмечает Юнги. — Думаю, твою истинную сущность полностью я ещё не видел ни разу. Но хотел бы с ней познакомиться. Думаю, будет не менее интересно. — Похоже, ты пересидел у этого своего мозгоправа, — усмехается Чон, махнув рукой. И слышит его… Не в голове, нет. В костях, в суставах, в мышцах, сухожилиях, в венах, в потоке ветра и в самом понимании «я». Усмехается внутри него один язвительный «шут», обещающий посетить во плоти в скором времени. Усмехается и поднявшийся ветер, растрепавший тёмные отросшие волосы Юнги. Усмехается и некто в коробке, за много километров от точки воспоминаний. Усмехается разукрашенное под клоуна лицо. Усмехается тряпичная кукла, в определенный момент выпрыгивавшая из коробки. Пугает и смеётся. И затихает мгновенно. — Хрен знает, может и так, — говорит тем временем Мин. — Завязать бы с ним давно, но, сука, так красиво стелет. Мне интересно даже, чего он хочет добиться, открыв тот ящик Пандоры. — Может... надежды? Юнги кривит губы и хмурится с некой едва уловимой горечью в глазах. Только разве что ещё не плюется, и на том спасибо. — Возвращайся-ка ты к своему ангелочку, Хосок, — «ангелочком» он называет Пака, после описания того Чоном в одном из своих «откровений». — Ему там со своей надеждой можешь в уши ссать, а со мной этой хуйни не надо, и этого хватает, — ровно выдаёт он, имея ввиду, похоже, своего психолога. Отмахивается от лезущих в глаз волос и глядит на свои кеды, чуть испачкавшиеся у носков. На пару секунд Хосок улавливает в его тёмной шевелюре пару светлых волос, моргает пару раз, и оказывается, что ему это всего лишь показалось. — Когда готов будешь на большее, готов будешь поджечь сомнения, мы поговорим с тобой о всем этом вновь, а пока… Пошёл прочь, Хосок, — как-то устало скорей, — Сейчас ты только раздражаешь. Деревья вроде становятся чуточку ближе, но на деле они остаются на месте. Как и стены. И те, что из бетона, и те, что из картона. Если бы сейчас на месте Хосока был тот, что из темноты костей, он бы все это так не оставил. Вполне вероятно, он не стал медлить с «большим». Он не стал бы отрицать ненависть и тьму, говоря о них вслух. Не стал бы улыбаться в ответ на откровенную грубость между строк, и прямо в лицо, вот как сейчас, примерно. Не стал бы тянуть и разыгрывать грани, которые, вроде как, переступать не стоит. Он бы выпрыгнул, и всё. Сделал, и всё. Сжёг бы все к херам и двинулся дальше. Скорее всего… Он бы разрушил эту чёртову коробку. Он бы просто забрал то, чего хочет. Совсем как она однажды. Попыталась. *** Говорят, людям нравится усложнять себе жизнь, ведь от этого она становится интереснее. Есть в этом правда, но и люди сложнее, чем они кажутся, поэтому чесать всех под одну гребёнку — очередная ошибка. И её продолжают совершать раз за разом. Продолжают отрицать в себе два противоположных «я». Продолжают оступаться, ошибочно считая, что безопасная зона — это место, то, где ты живёшь, к примеру, находишься, люди, с которыми ты общаешься. Хотя, на самом деле, не зря же есть высказывание — «куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой себя». Поэтому «безопасная зона» – это, скорее, внутренний мост, который нужно соединить, чтобы прийти к общему знаменателю. Чимин спит рядом, спиной к нему, на боку, на двуместной кровати места хватает. Квартира небольшая, но этого достаточно сейчас. Полумрак, заполнивший комнату, вызывает у Хосока не самые приятные ощущения. Из не до конца зашторенных окон льётся сероватый лунный свет, и тени сейчас больше, чем они есть. Они медленно надвигаются. Нет. Не так. На деле, они остаются на месте, как и стены и потолок, и все остальное бездушное. А может, это он пытается себя сейчас в этом убедить, и их положение все же меняется. Невидимые глазу движения, но мозг улавливает слабый сигнал, пусть и не поспевает за всем сразу. Страх, как стрекотание кузнечиков, возвращается. Ресницы вздрагивают, челюсть не разжимается. Опять. Предчувствие не подводит. Тело не двигается. Ни руку поднять, ни пальцем двинуть, ни закричать, ни даже голову повернуть. Зря, сетует он поздновато, заснул на спине. Надо было брать пример с Чимина и ложиться на бок. Проём, ведущий в небольшой коридор, темнее всего остального, и вглядываться туда не рекомендуется. Тем более ему. Но разве есть выбор? Вцепившиеся в эту тьму зрачки ждут. Ждут и очень боятся того, что могут там обнаружить. Он не заставляет себя долго ждать. Когда тот приходит впервые, внутри Чона все каменеет от ужаса. Его шапка, тогда напоминает ему рога, затем приглядись — колпак шута. На лице имитация захлебывающегося смеха. Тёмный комбинезон сначала кажется шерстью, но это обычная одежда, походит даже на ту, что носят рабочие на строительных объектах. От этого, вроде как, должно стать легче, но напряжение лишь растёт. Пару цепочек на его шее поблескивают время от времени, как и тёмные глаза. Он не растягивается на всю комнату, пощелкивая страшными звуками на подобии «Бабадука», не выбегает резко и не прыгает на него сверху вниз с намерением задушить, посмеяться в лицо или промычать насмешливый мотивчик. Он входит плавно, как-то артистично даже, если бы ещё не эти его руки, спрятанные в карманы. С этой своей дерзкой ухмылкой, растянутой почти на все лицо, так странно диссонирующей в голове Хосока. — Что, дитятко-пиздятко, проснулся? Ах да, иногда он тот ещё грубиян. Говорит так, будто у Хосока был выбор. Как будто он может ему ответить, может закричать, промычать там хоть что, на худой конец. Замершие, будто замурованные конечности неоднократно сообщают, что тело не в его власти. Что не ему оно сейчас принадлежит, и неизвестно, сколько это продлится. Неизвестно, зачем он неоднократно подмечает всё новые детали в этом мрачном воплощении напротив. Его тёмные в полумраке глаза, и вся та тьма, расползшаяся вокруг них мрачными тенями, вызывают отторжение. Пугают, отрицают. Зовут и манят. Джей (потому что в ассоциациях Чона он походит на «Джека из игрушечный коробки») кажется расслабленным, кажется, что ему на всё на свете наплевать. Когда он подходит совсем близко, встаёт у кровати, глядя сверху вниз, а его рука проводит по лицу Чона, в нем, вроде, нет ничего из того, что говорило бы об угрозе. Это, скорее, движение из серии "захотелось". Ничего лишнего, не придумывай. Он просто хочет – и делает. О последствиях, быть может, и подумаем, но потом. — Что такое, солнышко, не можешь ответить? — тем не менее, с издевкой интересуется он, добавляя в тон приторной сладости. — Думаешь, твоё это «душевное равновесие» с ним продлится дольше? — кивая на спящего рядом, кривит губы, не снимая злобненькой в сути своей улыбки, сквозящей и в отблеске глаз. Его комбинезон слегка шуршит, напоминая о скрипящей входной двери. О хлопке на периферии сознания, о разукрашенном на праздник лице. И её взгляде, когда она перед сном рассказывала ему о ящике Пандоры, о шкатулке и тёмной стороне, живущей в каждом. Напоминающее о слегка раздражающей, казалось бы, мелочи. О злости, черт его побери. О большем. — Ты забыл, что ли, там есть не только надежда, — с ядом в голосе и улыбке продолжает тот, определённо читая и мысли, — ты долго ещё будешь сдерживать все остальное? Хочешь потом, как и она, потеряться? Не будь Хосок парализован, он точно бы вспылил. Он бы ему вмазал. Он этих слов не спустил бы. Наверное… Наверное, он бы даже поджёг его к херам, чтобы не приходил больше вот так. — Лучше, чувачок, прислушайся уже получше и вынеси из этого большее. Возьми большее. Зачем останавливаться на чем-то одном? «Лучшее», — перебивает его в мыслях Хосок, — «вообще, нужно выносить из всего лучшее, а не большее». А ещё лучше, научиться управлять взывающей в тебе темнотой, а не окунуться в неё с головой. Но этому тёмному образу явно неведомы такие «истины». Всё или ничего, ни больше, ни меньше. Нет, нет. Шутка, конечно. Только больше. Больше и больше. Джей, кажется, снова читает его мысли. Выражение его лица немного меняется на наигранно-растерянное, затем он чуть отклоняется назад, дёргает руками в хаотичном порыве и смеётся, напоминая умалишённого, наконец дорвавшегося до свободы. Вылезшего из коробки. Да как же. Верно ли будет думать о нём, как о чем-то безнадежно плохом? Верно ли, глядя на него, вдруг злиться на слова Чимина, что в мире нет плохих людей. Верно ли отрицать в себе тьму? Не замечать определённых строчек в новостях. Отрицать большее, взывающее в костях и капиллярах? Верно ли довольствоваться лишь этой «безопасной зоной»? Она, тогда выбирает «свое» и покоряется этому. Она в чем-то оказывается гипсокартоном, который так легко проломить, стоит приложить побольше сил. Она, отчасти, конечно, обманщица. Отчасти та, что с любовью красила его лицо под стать гриму клоуна. Та, что не особо пугалась его полу-фокусу шутки. Плохой шутки, которая таковой ему самому тогда не казалось. Она ошибалась. Один хруст следовал за другим. Он же выбирает не возвращаться в тот скрипящий дом. Хруст костей и фаланг которого пробуждает в нем отнюдь не только улыбки. Верно ли будет утверждать, что он лучше неё? Оправдан ли страх Юнги перед его собственным отражением? А его собственный? Все эти его мелкие и не очень страхи. Разве будущее - это то, чего стоит бояться? Разве «шут» напротив пугает его не сильнее всего остального, в этот самый час, в этот самый миг? Разве скрип костей в старом доме - это так уж плохо? Чимин слегка ворочается, не просыпаясь, разворачивается к нему лицом. Руки Джея прячутся обратно в карманы, и цвет его глаз уже кажется не таким тёмным, каким был изначально. Иногда, размышляет Хосок в тёмный час обездвиженности, он презирает её. Ясно и чётко, без оправданий. Ненавидит тот дом. Его. И себя. Он иногда ненавидит собственные слова о прощении, скрывая в глубине пересчёта костей озлобленность. И обиду, потаенную и вполне оправданную местами. Он ненавидит ложь, но говорит, что давно забыл, пережил, и больше не больно, не скребётся ничего, все нормально, отлично и вообще… Вы забыли? Он ведь надежда, он солнце. Он правда солнце, действия его располагают, часто вызывают ответные улыбки, но это не значит, что есть только свет, и только ему он весь принадлежит. Попытки бежать от остального не всегда оправданы, тем более, когда он вот так, совсем рядом уже, стоит у кровати и со снисхождением глядит сверху вниз. И ты знаешь. Ты хочешь большего. — Ну-ну, — тянет Джей, и на его лице нет прощения, в отличии от него. Впрочем, то, что возникает там, это и не ненависть. Это больше схоже с Юнги, с тем, что иногда появляется в его небольших глазах, когда он смотрит на тлеющий кончик сигареты в своих пальцах. Это то, что точно порой не разобрать. * * * Что есть чувство завершения? Конечная точка? Это когда мосты сожжены и можно уверенно двигаться только вперёд, да? Когда больше нет места сомнениям, и уверенно можешь заявить о том, что хочешь взять больше. Хочешь больше. Ты можешь признать, что ненасытен тем, что уже есть. Это оно, то самое чувство?

Из-за этого он снова тут?

Этот дом начал вызывать у него ассоциации с коробкой ещё в детстве, хотя в строении ничего похожего не было, то было в начинке. В хрусте, в движении внутри организма. А так посмотришь - обычный небольшой двухэтажный домик, стоящий почти на отшибе у леса, доставшийся его матери ещё от ее отца. Заколоченные окна на втором этаже из-за выбитых когда-то стёкол, мрачно взирают теперь сверху вниз на гостей. Дверь скрипит, мерзкий звук со свистом перепрыгивает по ступенькам внутри и отскакивая от стен вновь возвращается эхом обратно. Скрежет на периферии напоминает про пересчёт костей и фаланг, последними похрустывает сейчас и Чимин, добившийся своего. Хосок сам не замечает, как спросонья наконец соглашается на его предложение, в какой-то момент оказывается в машине, затем уже на пороге, в окружении деревьев и заросшей дорожки. Сам не замечает, как мелко дрожит, но вовсе не из-за холода снаружи, не из-за крохотных страхов и брезгливости, охвативших разум в связи со всей окружающей пылью, сыростью, или даже сказать — затхлостью в доме. Он дрожит сильнее, сделав ещё пару шагов внутри. От ненависти, вдруг так ощутимо бьющей в лицо с запахом этого дома, которую он так упорно отрицал вслух, но слышал в венах. Она втекает сейчас в его разум, со всеми своими словами и замечаниями, она как ртуть проходит по извилинам. Она уничтожает и она же, черт, в вспышках вызывает улыбку. Последняя вздрагивает, как и тогда, много лет назад, её губы. Как и тогда, когда он думал, его «шутка» будет смешной. Чимин что-то говорит, что-то всё талдычит на фоне, а он сильнее сжимает ремень спортивной сумки и пытается сдержать внутренний крик, вдруг одолевший его на третьем шаге. Вдруг так неистово рвущийся наружу. Что если не нужно бежать от себя? Да заткнись! В мире нет плохих людей, есть люди несчастные. Несчастные… Или же уставшие ещё, знаешь? Ослабевшие от постоянной внутренней борьбы. Оправдывающиеся всем чем не попадя. Не злые, нет, Чимин прав, в каждом из нас есть добро и зло, свет и тьма. И огонь. Отрицая одно, ты ничего не решишь, и этой ночью, пусть то будет сонный паралич, возможно, он деформируется во что-то ещё более ужасное. Во что-то, от чего темнота встанет не рядом, а уже поперёк горла, и надавит сильнее, оставляя гематомы на коже. Она, так или иначе, прикоснется к тебе, к страхам и сомнениям, обитающим в соединениях тканей. Так чего же отрицать и бояться тогда? Ты же знаешь уже — "Каждый сочетает в себе и добро и зло". Сочетает, Хосок, понимаешь? Если открыть ящик Пандоры, то из него вырвется все худшее, но… Но есть это «но», что найдётся на дне — надежда. Да-да, мы уже знаем. Надежда, которой он стремится стать, не смотря на то, как больно бывает давит в сердце, и как улыбка едва не разваливается на части при осознании, что иногда он больше обманывает себя. Он в чем-то обманывает Чимина, обманывает и Юнги. Ненароком, не специально, но… Что-то, где-то, так или иначе, проскальзывает. Размышления о тёмной стороне слабеют, но она проявляется в другом, иногда независимо от уже сделанного «выбора». Да и обман ли это… или просто он, как и многие другие, боится показать всего себя настоящего. Боится быть непринятым, непонятным, такой, какой есть, со всем, что есть в той коробке. С тем, что идёт с тёмным дымом, о котором узнала она, но, кажется, лишь поначалу испугалась слегка. «Шутка», тем не менее, не прошла. То, что происходит в этом доме сейчас, особенно необычно. Он точно знает, что день на дворе, и он не спит. Руки, ноги на месте, и он может шевелить своими конечностями, повернуть голову, что-то сказать. Если так уж захочется, даже закричать. Чимин ходит из одной стороны дома в другую, рассматривая всё и периодически чихая. Говорит, что убираться тут и правда бессмысленно. А впереди, на серой, не покрытой лаком деревянной лестнице, ведущей вверх, как ни в чем не бывало, сидит Джей. И в этом основная необычность ситуации. Он теперь ещё и днем перед глазами разгуливать собирается? Вылез из его артерий, сухожилий и костей, и теперь свободен? Вот так просто? Джей без своей фирменной «шапки», но это не делает его образ как-то мягче, скорее - наоборот. Короткие тёмные волосы торчат во все стороны, как у дикого кота, а обычный тёмный комбинезон, вдруг сменившийся на светлый, лишний раз подчёркивает неожиданную серость, которую он принимал за чернь в его глазах ранее. Тёмные круги вокруг его век все ещё делают его схожим с чертями, что, как казалось Хосоку в детстве, жили на чердаке, и ещё с какой-то нечистью, которую он мельком видел по телевизору. Он напоминает и о страшных клоунах с потекшей по лицу краской из ужастиков, и о том, что был в зеркале, когда он стирал краску после праздника. Джей не начинает издеваться сходу, не грубит и вообще молчит непривычно долго. Он не пытается подойти, только поднимается с насиженного места, тихо хмыкает себе под нос, прячет руки в карманы и уходит на второй этаж, заворачивая за угол. Туда, где когда-то была его комната. Туда, где чёрный дым тоже побывал. Коробка стала теснее. Хосок поднимается следом, оставляя Чимина на первом, тот чем-то занят на бывшей кухне, гремит дверцами только чудом не развалившейся до сих пор столешницы. Что-то бормочет о каком-то шкафу и подпалённом ящике с полусгнившими вещами внутри. Спрашивает, похоже, о пожаре, но немедленного ответа не требует. И не получает. Хосок преодолевает одну ступеньку за другой, так, как будто ноги его налились свинцом. А ведь, помнится, когда-то он бегал по ним и смеялся, а мама иногда проговаривала детскую считалочку, резко выпрыгивала из-за угла, хватала его и щекотала. Затем шептала, что он должен спрятаться в коробку, когда к ним приходят гости, и не подавать ни звука, а когда она начнёт напевать, выпрыгнуть оттуда, совсем как Джек, о котором она ему рассказывала. Он слушался и делал, как говорили, только коробка начала становиться всё теснее. Постоянное нахождение в этом доме и его округе становилось скучным и сложным. Давящим, меняющим прежние мысли. Где-то в то время в одной программе по телевизору он увидел фокус со спичками, этакую шутку, и решил во что бы то ни стало удивить им маму. Во что бы то ни стало, если понадобится, напугать того беса на чердаке огнём и прогнать его окончательно. Помнится и день, когда он спускался по этим ступеням вниз без былого энтузиазма, а она указывала на кухню, и лицо у неё тогда становилось все более пустым, глаза превращались в гипсокартон. В пепел, что остаётся после огня. И вспоминались странные слова бабушки о том, что грань между любовью и психозом очень тонкая. Особенно у твоей матери, Хосок. Тогда он плохо понимал смысл выражения, да и слова в общем сложные какие-то были. Любовь - понятно, но психоз - это что? Что это, стало понятно намного позже. В этом доме не осталось больше надежды, не осталось ничего от тепла. Но он здесь. Снова тут, хотя обещал себе не возвращаться. Обещал больше не притрагиваться к этим стенам, прошлым вопросам, оставшимся без ответа, воспоминаниям о ней, в общем. Обещал бабушке, с которой снова стал жить, больше никогда не играть со спичками, и помнил, что никогда не обещал этого ей. Она этого и не просила. Казалось, она чего-то даже ждала, пусть и оценить, как таковым, тоже не торопилась. Его старая комната практически не изменилась с последнего дня его пребывания здесь. На полу полно осколков, которые никто с того дня не убирал. Одна часть комнаты вся чёрная от небольшого возгорания, а сами воспоминая о том случае, даже мимолетные, опасны. Окна заколочены, тусклый свет, кое-как пробивающийся оттуда, больше настораживает. Джея в комнате нет, и непонятно, куда он делся. Зато здесь есть припрятанная им самим музыкальная шкатулка, которую мать в свое время не разрешала трогать без своего присутствия. И которую бросила так же, как и всё остальное. На неё, в глубине соединения костей, он тоже был чертовски зол. Хосок не ошибся, она того же цвета, что и ламинат на полу его небольшой квартиры-студии в городе. Хосок не помнит мелодии в этой шкатулке, как не помнит и в той, что с выпрыгивающим шутом внутри. Он не торопится её открыть, слегка скользит по гладким бокам и стирает пыль. Правда в том, что к былому уже нет горечи, как таковой, но все ещё есть некая злость. Непонимание. Нежелание прощать, нежелание отпустить до конца. Оно внутри, очень глубоко в нём. Сердце же желает большего. Всё в нем желает чего-то ещё. Всё в нём боится такого множества вещей, отрицая их. Отчасти потому, что так однажды повелось. Из всего он выбрал надежду и пожелал не вспоминать, что есть кое-что ещё. Как будто ничего более, там, в том ящике, больше не было. Словно нельзя было изменять свету, и весы в этом плане всё же должны перевешивать. Словно нельзя было принять и все остальное в себе, а только переламывать эти возникающие мысли раз за разом. Она была больна - вот, в чем ещё одна правда истории. Она была такой далеко до его рождения. И в каком-то смысле после её ухода он тоже боялся стать таким, если позволит себе большего. Ведь… Что если однажды он тоже переступит ту тонкую грань между любовью и психозом? Просто запутается. В коробке, как в детстве, больше спрятаться не получится. В тот день, когда она бросила всё, он, беспрерывно рыдая, сам отыскал путь домой. Нашёл ключи на обычном месте под горшком, вошёл, поднялся к себе в комнату и первым делом разбил все окна на втором этаже. Наверное, ещё ранее желая это сделать, наряду с остальным. А может, это было одним из проявлений отчаянья. Осознание того, что она ушла окончательно, настигло не сразу, хотя заскреблось внутри, ещё там, в лесу. Ещё задолго «до». Кого она не приняла? Себя или его? Непонятно. Чего она так испугалась? Его игр, его взросления, его скорого понимания или собственного поступка? Кто знает... Она ушла, и в этот раз не куда-то там в магазин или в гости, а насовсем. Так было написано в её глазах, в её подрагивающих губах и пальцах, разжавших его руку. Это было написано в усталости и смиренности, поселившихся вокруг её глаз в последние недели. В блеске взгляда, которым она смотрела на огонь, желающий сожрать их дом, не спеша потушить его. Кажется задумавшейся. А может… Солёные губы. Солёные щеки. Коробка, заклеенная скотчем и спрятанная им же под кровать. А что там, спросите? Воспоминания, напоминания о ней, её образе в снимках кадров на распечатанных фотографиях. Некие заметки, некие вещи. Всё то, что давно нужно было сжечь, уничтожить, чтобы идти дальше без отрицания чего-то определённого. Никакой психолог не сможет изменить то, что есть, но он же и прав, говоря, что что-то нужно просто принять. И то, что идёт с даром, полыхающим в желании, тоже. Трудно бороться с манией, у неё вот, определено, хреновенько получалось. Но она же была и той, что никогда не говорила ему, что спички не игрушка, что поджигать снова не стоит. Она тушила, да, она указывала на тёмное, но вдруг, словно что-то вспомнив, опускала руку. Опускала взгляд. Добавляла без особых эмоций, что если это шутка, то несмешная. Будь он шутом при дворе в старину, его бы подвесили за ноги, но сейчас уже давно не то время. И всё. Звала потом ужинать, как ни в чем не бывало. Хосок запечатал спички, которые использовал тогда, в ту же коробку со всем остальным и оставил здесь. В доме, который не единожды поджигал, говоря о шутке, но делал это и из-за хруста позади, из-за веры, что огонь поможет согнать чертей с чердака и остальных монстров, периодически появляющихся по углам, с похрустыванием фаланг и сухожилий. Из-за них, когда был ещё поменьше, он часто будил мать и показывал на потолок пальцем, твердил, что они там, опять костями хрустят и хрустят, что нужно бы их однажды сжечь. Она же, улыбнувшись, говорила, что так они однажды и поступят. Хосок говорил о чердаке, но не сказал ей, что начал побаиваться и стен, того, что в них, того, что в коробках наверху, помимо остального. Что сейчас в коробках, в которых он периодически прятался раньше, которые становились побольше, ведь он потихоньку подрастал. Он прятался в них, потому что мать увезла его от бабушки, эммм... скажем так - не совсем законно, а потом делала вид, когда к ним приходили с проверкой, что он не у неё. А это все игра для него. Она проворачивала это не единожды, но как-то вдруг сама же себя и выдала. Накрасила его на детский праздник и отвезла к знакомой. Ошеломленный, возбуждённый тогда такой резкой переменой Хосок, не знающий, что бенгальские огни не стоит жечь рядом с подарками, хотел лишь дать подержать один «Джеку из коробки», которого увидел брошенным у стола, и из-за которого чуть было не поджёг и себя. Хосок помнит, как плакал, как смотрели на него остальные дети, и как краска потекла по лицу, делая его в отражении каким-то монстром. Помнит, как мама схватила его во время шумихи у небольшого пожара, и они поехали домой, никому ничего не объясняя. И ещё, странно конечно, но на миг ему в тот момент показалось, она улыбнулась ему в зеркале заднего вида. Улыбнулась как-то не так. И кажется что-то хрустнуло. Снова? После того дня телефон в их доме начал звонить чаще, иногда и в дверь стучали, приезжали больше, а ещё через пару недель она ушла. Он помнит, как пахло дымом и сладостью торта, который он так и не попробовал на том празднике, и как тот же запах даже успокаивал его, когда расползался дома. Он не помнит отца, но мама однажды упомянула, что он был классный, и даже поджёг машину её обидчика, когда они начали встречаться. Что же хорошего в этом его поступке, будучи совсем маленьким, он тогда не понял. И почему же, раз он был такой классный, тогда ушёл от неё, тоже. Но, наверное, у взрослых это было нормально. Бабушка потом, тоже говорила, что он неплохой человек, просто его мама очень непростая, а то, что они расстались ещё до рождения Чона, скорее, было к лучшему. И, конечно, радует, что и с ним самим в итоге все хорошо. Хорошо ли? Скрип костей и дверей, шевеление чёрной тени и его мысли о том, что черти поспособствовали тому, что она ушла, так же, как и его «шутки» и просто болезнь, любовь, превратившаяся в итоге в «психоз» все ещё тут, в этой коробке. В доме, что её воплощает. Воплощает страхи и радость, и все одновременно. Тогда, разбив окна, он хотел сжечь дом, но остановился. Пару дней спустя позвонил куда надо сам. Он достал надежду со дна, а все остальное оставил здесь. По крайней мере, ему так казалось. Она же ушла. Просто ушла. Да. День, когда он встречает Чимина - это солнечный день. Когда он встречает Юнги - ветренный и серый, со свистом в ушах. Чимин много улыбается, он добрый и искренний, он часто говорит о душевном спокойствии, о равновесии, пытается найти во всем только хорошее и ведёт уроки йоги, в которых ему помогает его друг. Юнги бледный, часто хмурый, много матерится, но честный и очень прямолинейный. Он занимается тем, что подрабатывает сторожем и утилизирует машины на старой свалке. Юнги ходит на приём к психологу, кабинет которого за пару остановок от дома Хосока. Он также старше и много курит. Иногда, когда он поджигает сигарету, Хосок в уме поджигает бенгальские огни, и то, что с хрустом проносится внутри, затем тут же выбрасывает это видение из головы. Он тоже ходит к психологу время от времени, только в соседний кабинет, и только потому, что его уговаривает походить к нему снова Чимин, из-за этих его проблем с кошмарами и сонного паралича, всё чаще захаживающего с запахом дыма, сырости и тёмных глаз. И не совсем тёмных. Хосок не стал бы разбрасываться утверждениями о том, что он несомненно хороший человек. Он обычный человек. Не плохой, а обычный. В каждом есть свои изъяны, свои тёмные стороны, страхи и сомнения. Вот, он и понимает это, но тут же потом и отрицает. Злится в пересчете костей. Хосок скрывает и то, что скребется в нем в желании «больше», и в итоге это приводит к сонному параличу, знакомству с Джеем уже лицом к лицу. Он верит, что прошлое осталось в коробке со скотчем и гниёт под старой кроватью. Откровенно и лжет себе, за одними убеждениям скрывая страхи посерьёзнее тех, о которых можно говорить вслух. Противоречие, как и каждому, ему тоже вполне свойственно. Он же человек, в конце-то концов. В глубине он также надеется, что яблоко далеко от яблони падает. Понимаете? Что стены, тени и деревья остаются на месте. А чертей и вовсе никогда не было. Всё это страхи, самые разные, притаились до поры до времени, изгибаясь в разных позах внутри. Коробка со скотчем под старой кроватью подгнила на уголке от сырости. Крышка шкатулки открыта и мелодия, звучащая в ней, не такая уж, оказывается, и весёлая. Может поэтому мать не разрешала слушать её в свое отсутствие. Опасалась, что ему потом будут сниться кошмары, а образы чертей на чердаке станут ярче в детском сознании, и тогда кто знает, во что все это преобразуется. В ящике Пандоры же так много всего. Или она считала, что если слушать эту мелодию постоянно, то Хосок поймёт, что «всё не то, чем является» раньше, чем следует. Всё вокруг не совсем то. В каждом есть и свет и тьма. И полутень. Жизнь - это не сказка, но и чердак не всегда полон чертей, как и клоуны не всегда такие страшные. В отражении не всегда тот, кого стоит бояться, иногда это просто «ты». Просто твоё «я» такое, какое оно есть, и только. Не бойся. Посмотри повнимательней. Это дом, коробка, ящик, наполненный многими вещами, хорошими и плохими, грустными и весёлыми, страшными и мрачными. И пусть в нем все ещё нет смелости спалить весь этот дом целиком, есть смелость для другого, не менее важного. Большего. Для этого Джею не обязательно стоять за его спиной, ему достаточно как и раньше быть в костях, сухожилиях и артериях. Достаточно. Поэтому, наверное, именно сейчас его рядом нет, и он не прячется на чердаке, и в коробке его тоже больше нет. — Ты чего тут? — вдруг спрашивает появившийся позади Чимин. Больше — царапается, проснувшись внутри, дикой кошкой желание, — Больше. Хосок не прогоняет её. Прогонять больше некуда. И не было куда, дурачок. Он быстро прикрывает коробку, пряча в неё заодно и шкатулку, встаёт с пола и вздыхает, словно только что с работы пришёл. — Я не такой уж и хороший, знаешь, — неожиданно говорит и наблюдает, как в лёгком удивлении ползут вверх чужие брови. Ощущает, как внутри хрустят фалангами его эти «больше, больше, больше». Как неистово откровенно, громче чем раньше, они заявляют о себе. И в серости, помимо конца, есть возражение. — Никто не идеален, — говорит Чимин, вздохнув, — ты нашёл что искал? — Кажется… Пак улыбается и кивает со словами «вот и хорошо». Хорошо ли? Коробка не такая уж и тяжёлая, только пахнет не особо. Под ногами хрустит пара осколков, и Чимин говорит, что дом и правда больше не пригоден для жилья. Ремонтировать его тоже, наверное, бессмысленно. Хосок согласно кивает со словами «я же говорил» и игнорирует вопрос о том, что там в коробке. Дверцы машины хлопают так же громко, как хлопнула однажды входная дверь, когда она взяла его за руку и повела непонятно куда тропой через лес. Тогда она, кажется, хотела, чтобы они вместе заблудились. Чимин садится на пассажирское сиденье и напевает песенку из рекламы, прикрыв глаза, а Хосок думает о том, что стоит сжечь до конца. Что до полного перерождения осталось недолго, и не только феникс способен восставать из пепла. Что в этом ему также может очень сильно помочь кое-кто ещё. * * * Показать свою истинную личность - значит больше не бояться будущего, создать завтра, в котором нет страхов, в котором ты принял себя. Чувство нового начала, когда все мосты сожжены, уже совсем близко. Остаётся всего ничего. Чон считает, что этот день потом можно будет обвести красным, как новое «начало», но сперва… — И что это? — хрипло интересуется Юнги, глядя как Хосок ставит у дерева коробку и его туда зовёт, мол, не отставай давай. — Будем ведьму сжигать? Или что у тебя там? — Всё сразу. — Ничего себе апгрейд, смотри себя не подпали. И что за прикол такой с комбинезоном, где такой белый выцепил? Нашёл, блин, погодку, — не то ворчит, не то отчего-то нервничает Юнги, потому болтает больше, чем обычно. Затем кивает на тучи над головой, напоминает, что раз уж решил устроить «поджог», то поторопись уже, скоро польёт. Небо отзывается на его слова мрачным треском. Хосок ведёт плечом и думает, что недолго, на самом деле, и комбинезону этому оставаться светлым, что его он в итоге тоже сожжет. Спичка отказывается зажигаться в первые пару попыток, и Юнги цокает, наблюдая за этим. Достаёт свою неизменную зажигалку, и вместо того, чтобы предложить её и Хосоку, поджигает свою сигарету и прячет обратно в карман. Чон провожает эти действия кислым взглядом, наконец поджигает спичку и ненадолго засматривается. Огонь так привлекателен в своей откровенности, не зря говорят, что смотреть на него можно вечно. Он хмыкает подобно Джею и только после бросает её на коробку, надеясь, что та сгорит без остатка, а с ней и все, что он отрицал, не признавал, тайно ненавидел, чего боялся больше всего. В том числе, касаемо и парня рядом, вглядывающегося в небольшой огонь на земле. — Так что там, на дне твоего ящика Пандоры? — рассматривая его профиль, вспоминает Хосок их прошлый разговор. Хмурый взгляд перемещается на него и смотрит какое-то время молчаливо, словно обдумывая, сказать правду или пока соврать. Или пока послать. — Кажется, ещё один из «оправданной темноты». Скоро, может, узнаешь подробнее. — Я хочу больше сейчас, — подойдя поближе говорит Чон, — хочу узнать как можно больше. И не только. — Не боишься переполнить коробку? — ровным тоном отвечает ему Мин, не торопясь отходить. Самую малость, на пару секунд, этой смелостью даже озадаченный. Коробку? — Не боюсь, — твёрдо заявляют в ответ, вытаскивают руку из кармана и протягивают к чужим волосам раздуваемым ветром, подправляя их. Просто потому что давно хотел так сделать, — больше не боюсь. Юнги на это изгибает бровь лишь сильнее. Ничего себе. — Да ты, смотрю, вконец страх потерял, парниша, — с небольшой угрозой, и тут же едва уловимым азартом в отблеске глаз. — Ну, как тебе сказать, — хмыкает тот, — кажется, пора уже полностью переродиться. — А ты ничего не забыл? — Юнги, похоже, имеет ввиду Чимина. Хосок же усмехается. Пак-то, как раз, всё понимает и принимает на удивление легко, даже с каким-то облегчением будто, когда Чон вдруг говорит о желании большего во многих прежде пугающих направлениях. Говорит, что намерен проявить себя со всех сторон. Взять, попробовать как можно больше от этой жизни. Больше, намного больше того, что уже есть. И немного тёмной стороны ему в этом не помешает. Или не совсем «немного», но только местами. Правда. — Тебя с каких пор пугают трудности? — говорит он Юнги, — Мне кажется, ты тоже не прочь взять из нашего с тобой знакомства больше. — Ого, — уже присвистывает Мин, — нихуясе… интересно. Так и знал, мне понравится, начни ты открываться и с остальных сторон. Что же тогда… — усмехается слегка, — Тут недалеко есть мотель с неоновой вывеской, бьющей в окна, жду тебя там завтра, часиков так в восемь. А сейчас я сваливаю, и грабли свои убери, до завтра их побереги. Если сможешь меня удивить, понадобятся. Завтра? Хосок приподнимает брови с чётким вопросом в глазах, мол — «а чего не сегодня?» — Чего ты так смотришь? — замечает взгляд Юнги, — Думал, выпрыгнул за стены, и я вот так сходу тебя сразу по горизонтали потащу? Завтра подойдёшь, поможешь мне один номер спалить, а там уже посмотрим. Опережая твой вопрос, сволота из того номера меня на деньги наебала как-то, пришло время немного подпалить ему хвостик в отместочку. И машинку его заодно откатим на свалку и чиркнем под шумок. — Плохой ты парень, Юнги, — делает очевидный вывод Хосок, тем не менее, улыбаясь как-то очень уж мягко с не особо скрываемой смешинкой во взгляде. — Раз ты все ещё здесь, значит тоже не лучше, — не остаются в долгу. — Получается так, — легко отзывается Чон, вдыхая дым от превращающегося в пепел прошлого. Вдыхая пепел и серость, разрушающиеся на глазах и перерождающиеся во что-то ещё более интригующее, во что-то, чего так боятся и жаждут, соединяя два противоположных «я» и приводя их к общему знаменателю. К большему. Равенству, хм-м… Больше. Оно горит в его глазах не только отражением огня на земле, это и его собственный, поднимающийся из костей, сухожилий, хруста фаланг и нитей артерий огонь. Что если от себя не нужно бежать? И правда.

Значит нужно взять больше.