Ocean

      Казалось, солнце прожигало кожу насквозь до самых костей. Кровь кипела в пузырящихся жилах, а пот градом струился по тут же высыхающему лбу. Чимин утер рукавом лёгкой рубахи лицо и оглянулся на заднее сидение, где в полубреду бормотал какую-то ересь Чонгук.       — Чего-чего? — сощурился Пак, резко обруливая песчаный валун.       — Я говорю… я говорю жарко так, что, сука, прямо на мне можно яйца жарить, — еле выдавил Гук, дрожащей рукой держась за спинку кресла, — ебучий Саид, я же говорил, что ему нельзя доверять. И этот ублюдок Хусейн, — машину сильно тряхнуло, из-за чего Чон чуть не прикусил язык, — и эта ебаная пустыня! — в сердцах заорал юноша, долбанув кулаком по кипяточному стеклу окошка. Чимин сморщился от раздавшегося глухого звука и с сочувствием посмотрел на своего парня.       — Дорогой, потерпи до вечера, жара спадет, — успокаивающим тоном попытался усмирить гнев Чонгука Чимин. Тот фыркнул, взмахнув руками в воздухе.       — И че будет вечером? Нас прекратят преследовать? Или может ты внезапно найдешь выход из этих ебаных песков? Сколько мы тут блуждаем? Может, мы ездим по кругу?       — Чонгук, я понимаю, что ты устал и вымотался, но мы не можем сделать ничего другого. Береги силы, ляг обратно. Зачем ты встал?       — Да заебался я тут сидеть!       Чимин поджал губы, но не стал ничего отвечать. Трое суток они плутали по бескрайним песочным холмам без еды и воды, потому что во время погони, которую на них обрушили местные шейхи, ездить по городу было не безопасно. Они заблудились, и они были в конкретной заднице.       Чимин не знал обратного пути, которым они прибыли. Все, что его интересовало — спасти жопы от местных бандитов, чтобы не быть ими же застреленными и погребенными в пески. Чонгук был совсем плох — его песочного цвета одежда насквозь вымокла от пота, а кожа побледнела и растрескалась так, как будто он лежал под солнцем целую вечность. Нервы были на пределе у обоих, но Чимин изо всех сил старался держаться. Они должны были выжить.       — Любимый, пожалуйста, ляг обратно, — взмолился Чимин, глядя в зеркало заднего вида, — чего ты хочешь?       — Остановись на минуту, — ослабнув, выдохнул Чон, — иди сюда, мне плохо.       Пак остановил машину и перелез на заднее сиденье, тут же ловя в раскрытые объятия Чонгука. Тот упал на его грудь грузным мешком и вцепился в рубашку, притягивая ближе.       — Я щас сдохну, Чимин, я ничего не соображаю, — истерично выдавил Гук, бегая беспорядочным взглядом по лицу своего парня. Чимин заломил брови и прижался горячими губами ко лбу Чона, зачесывая вымокшие от пота волосы назад.       — Любимый, потерпи немного, скоро это закончится. Я должен сесть за руль, иначе мы умрем раньше, чем доберемся до города…       — Мы сдохнем здесь, как ебучие мумии, — снова разозлился Чонгук, — зажаримся, как пара жирных стейков, и отдадим свои души Анубису.       — Не думай об этом, — взмолился снова Чимин, дрожащими губами собирая соленую влагу с тела Гука, — попробуй уснуть. Я найду нам привал на ночь, пожалуйста, только дай мне сесть за руль.       — Побудь со мной. Я так много, блять, прошу?!       Пак снова зажмурился и, поцеловав крепко юношу в губы, полез на переднее сиденье, борясь с непреодолимым желанием упасть на пол машины, скрючиться в позу эмбриона и заплакать.       Он устал. Он изможден, и истерики Чона, повторяющиеся через каждые десять минут, не добавляли уверенности в хорошем исходе. Чимин должен их спасти. Они не могут умереть в лабиринте песков.       Зарычавший мотор дряхлой машины, сворованной у торговца, отдал по голове беспощадной болью. Чимин изо всех сил вдавил педаль газа в пол и вырулил на бескрайнее поле песка, поднимая залежавшуюся пыль в кипяточный воздух.       Дикая природа не жаловала заблудившихся путников. На дороге не было даже кактусов, чего уж говорить об остальной растительности.       — Мы сдохнем здесь из-за тебя, — выдохнул сухими губами Чонгук, откинувшись спиной на сидушку кресла, — ты виноват в том, что Саид объявил на нас охоту. Я предупреждал, что он сраная гнида.       — Я знаю! — рявкнул Чимин, — просто закрой свой рот и дай мне сосредоточиться! Я не могу нормально ехать, когда ты брюзжишь, словно старая перечница! Думаешь, я хотел бы застрять здесь? Сделал бы я так, знай, что тут нет пути?!       Прошла целая вечность, прежде чем солнце склонилось к закату. Потемневшее небо было чисто, словно девственный лист бумаги, который окунули в синие чернила. Звезды засветились раньше, чем на небо выползла пузатая луна. Чимин сделал остановку на какой-то дороге, неизвестно в каком году проложенной. Может, по ней ездили караваны верблюдов год назад, а может, и люди на машине вчерашним днем.       Он переместился к Чонгуку и подтолкнул его к спинке, ложась лицом к юноше. Тот уже дремал, изнуренный адской погодой.       — Гуки, — позвал тихо Чимин, — дорогой, ты меня слышишь?       — К сожалению, — отозвался Чонгук, — я думал, мы уже сдохли.       — Не говори так, — сердце Пака сжалось от боли, и он несдержанно всхлипнул, уткнувшись в плечо Чона. Сколько они уже ездили вокруг да около? Сколько еще им осталось, прежде чем кончится бензин или их силы?       — Я хочу вернуться в Каир, — снова запричитал Гук, — хочу жрать бананы и мыться в нормальном душе, а не обтираться захарканными салфетками. Я хочу расхерачить рожу Саида, чтобы его никогда не существовало в этом мире. Почему мы, Чимин? У него много врагов, почему, блять, мы должны сдохнуть здесь?!       — Мы не умрем, — заплакал Пак, изо всех сил стискивая горячее тело Чонгука, — мы не умрем, я обещаю тебе. Ты еще поешь бананов, помоешься в душе и, если повезет, разберешься с Саидом.       — О, я буду долго издеваться над ним, — прохрипел Чон, — только за то, что эта гнида посмела оскорбить тебя, я отрежу ему язык и заставлю сожрать собственными зубами. Он будет жевать его так долго, что обрыгается от вкуса человеческой плоти. Я выдеру его ногти и раздроблю пальцы молотком за то, что вздумал тебя касаться. Ты мой. Я люблю тебя, я никому не позволю обращаться с тобой плохо.       Чимин тихо всхлипывал, давясь острыми слезами. Они щипали его ссохшиеся щеки, словно на рану посыпали соль, и Пак тыкался мокрым носом Чонгуку в шею, прижимаясь к ней обветренными губами.       — Я тоже люблю тебя, — выдавил еле как он, звонко чмокая юношу в щеку, — сильнее всех на свете.       — Я знаю, родной, — довольно ухмыльнулся Чонгук, держа глаза закрытыми, — иначе и быть не могло. Мы можем доверять только друг другу.       — Я спасу нас, — пообещал пылко Пак, сгребая Чонгука в объятия. Сознание мутилось от подступающего сна, а потому он не мог больше сопротивляться, закрывая отяжелевшие веки.       Чонгуку снились бескрайние воды. Глубокие океаны и синие моря, омывающие прохладой обнаженное тело. Золотые рыбки вели его к солнцу, навстречу надежде, и он спешил за ними, боясь потерять ориентир. Чешуя переливалась в преломленных лучах, сверкала рыжим огнем и освещала путь, застеленный тьмой.       У него было так много сил. Он греб вперед, не чувствуя усталости, и разглядывал мелькающие красивые хвостики, проходящие сквозь его тело. Рыбы сновали везде: спереди, сзади, по бокам и вдали, где переливалась тысячей бликов засвеченная вода. Чонгуку было так хорошо. Морская прохлада обволакивала его тело и была такой мягкой, что хотелось закрыть глаза и опуститься на дно, чтобы вздремнуть часок-другой. Во сне ему было дозволено все. Строить сюжеты, какие хотелось, разглядывать картинки, созданные измученным разумом, менять их, будто киноленты в бобинах… Чонгук ни в чем себе не отказывал.       А на утро Чимин обнаружил его остывающее тело.       Он ушел мирно — прямо во сне. Плавал среди сказочных существ, которые по легендам исполняли желания, и последнее, что он видел — плавающих в небе золотых рыбок, которые пришли забрать его душу.