Коровье сердце

В сарае протекает деревянная крыша. Сейчас, пока период гроз ещё не наступил, это останется незамеченным ещё на неделю. Сарай почти бесполезен. Сегодня здесь сухо и мягко. На примятом сене разложен старый плед. Он тоже продырявлен, и травинки щекочут ладонь. И розово-персиковое тело прислоняется ближе, мажа языком по невидимым катышкам-мурашкам. Губы у груди. Грудью в грудь. Но не сердцем в сердце. Бёдра на бёдрах. Так лучше. — У тебя соски как у коровы. Антон больше не слышит птиц на крыше. — Чего? Девушка машет волосами, застёгивая клетчатую жилетку. Слезает. Дверь тоже надо осмотреть: скрипит. — Приехали! Босые грязные ноги шуршат по колючему сену. Антона из-за светло-зелёной горы не видно. Наконец-то можно растянуться во всю немалую длину. Забыть про всё и вспомнить о главном: поползень не прилетает по пустякам. Шастун почти чувствует гибкие пёрышки у носа и высыпавших веснушек. Не открывает глаза: фантазия захрустит сухой травинкой. Невинность идёт разве что девушкам. Но в их деревне о таком и речи нет. Антон вновь остался в дураках. Старые журналы не заставляют кровь приливать, куда надо: только к вискам, призывая сглатывать тошнотный ком. Сегодняшняя неудача распылится по всей округе к вечеру. Язык здесь держат не за зубами, а в чужом рту. Антон не смотрит и не слушает. Это никак не похоже на природу, тишину, гармонию. В деревне у всех серо-зелёно-коричневые глаза. Некрасивые. Руки грязнее глаз. Взгляд хищный: зрелищ — и можно без хлеба. Антон уверен, что умрёт здесь не от старости. Гады-соседи заклюют. Из косточек должна вырасти яблоня, как в сказке. Дверь не даёт дослушать. — Недоёбарь! Сопли собирай и выходи давай! Гости. Поползень не оставляет выбора.

* * *

Людей несложно сосчитать по выгоревшим макушкам: двадцать шесть. Перед толпой незнакомая парочка. — Это Сенька, друг мой, — поясняет загорелый коротыш. — Мы к вам на недельку. — А вы откуда? — Из Питера. — Слышали? Из Петербурга! — Сень, а у тебя есть кто-то? Антона не тошнит с последних слов. Невероятные голубые глаза точно что-то напоминают, только не вспомнить. Небо? Озеро? Крылья синички? Колокольчики? Нет, ничего не напоминают. Такие глаза Антон видит впервые. Все имена в деревне похожи на овощи, неочищенные от земли. «Антон» напоминает картошку. «Катька» — редис. «Дашка» — помидор. «Арсений» приятно шипит на языке и медленно тает на летней жаре. У Арсения красивые ноги и сильные руки. Майка сбивается на груди: соски точно не коровьи. У Арсения яркие брови и чуть выгоревшие волосы. На вид мягкие. Чуть взъерошенные. Антон пытается пригладить их взглядом. Шастун морщится от неспелого крыжовника и краснеет от ответной улыбки. В любом случае, можно показать Арсению сарай.

* * *

— А я — Антон, — рукопожатие потное и скользкое. — Шастун. — А-а, — улыбка должна печататься на обложках вместо полуголых девиц, — вон ты какой. Бровь красноречива. — Извини. Просто тут болтают про тебя всякое. — И ты пришёл проверить? — румянец теперь совсем другой. — Я не верю людям, Антох. Больше всего они любят кидаться в других собственными страхами. Чужие пальцы в кудрявых волосах куда приятнее свежего сена. — Ты о чём? — Мне нравится, что ты немногословен. Звучит смешно. Антон готов заедать вопросами, если этот голос продолжит отвечать для него. Только для него одного. Глаза точно голубее неба в дырках на крыше.

* * *

Слюни сегодня текут особенно сильно. Родители уехали на неделю, оставив двухэтажку в полное распоряжение сына. Антон безумно рад принять гостей. Счастлив спать на ковре у кровати Арсения. Впервые бессонница не бросается звёздами так больно. Звёзды теперь тоже красивые.

* * *

Стакан воды дрожит в тонких пальцах. Не спят сейчас только кузнечики. Совы до домов не долетают. Антон ведёт рукой по чёрным волосам, сдвигая чёлку набок. Жаль, глаза закрыты. Лунный свет борется за внимание: Шастун ревнует совсем чуть-чуть. У Арсения тонкие губы, длинные ресницы, венка на виске и необычный нос. Его рука слишком холодная. Пока не согреется, Антон не уснёт.

* * *

«Старичкам» ничего не стоит понять: кричит новый петух. Учёные из столицы до сих пор не выяснили, совесть левее или правее сердца. В любом случае, она точно не в руках, твёрдо сжимающих топор. Ребята горят предвкушением. Облизываются. Шепчутся. Встают на носочки. Антон дёргается от неожиданности. Чужая рука сейчас очень кстати. Пятнистая не мычит почти. Верёвка не жалеет нежной шкурки на ногах. Лезвие блестит у горла. Всё делается одним топором: колются дрова, разделываются куры, режется коровье горло, обрубается верёвка. Туша с грохотом летит вниз. Почти все дети хлопают, хрюкают и визжат от зрелища. Антона выворотит в ближайшем углу, если он не выпустит арсеньеву руку сейчас же.

* * *

Сарай становится закрытой беседкой для двоих. — Аврора. Зелёные глаза не смотрят и не моргают. — Что? — Её звали Авророй. Антон молит Арсения об улыбке — неуместной, но очень нужной. — Откуда ты знаешь? — Тут почти у всего есть имя. Иначе здесь слишком скучно. — Но как ты запоминаешь? — По пятнам на левом боку. Так легче. У всех разные. Антон любезно делится травинкой изо рта. — Тебя обнять? Ещё лучше улыбки. Пшеничные кудри согласно приземляются на чужую грудь. Лбом к сердцу.

* * *

Столы составляются вместе — на тридцать с лишним человек. Главные места сейчас не у винных бутылок. Чёрные пятна теперь рябят перед глазами. Вилка хнычет от мясного жира. Жизнь здесь имеет значение, если её можно съесть, если ей можно согреться, если из неё можно построить дом. Жизнь измеряется в жадных кусках, точно не в ударах сердца.

* * *

Дверь скрипит. Сарай пуст. Антон сидит на кровати, стараясь не смотреть в окно. — Приятного аппетита… — Я ушёл вообще-то. Жизнь у некоторых измеряется в веснушках. — Почему? — Как вспомнил твои рассказы, не могу даже на этот стол смотреть. — Вино бы хоть попробовал. Арсений садится рядом. Матрас мягче соломы. Дыхание так близко, что сам воздух смущается и нервно кашляет. — Ты чего красный такой? Жизнь измеряется в упущенных вздохах. Грудь старается растормошить застывшее тело. Глаза в глаза — неотрывно, друг в друга. Ладони потеют не специально. Июль даёт жаре подбадривающий подзатыльник. Жизнь точно не измеряется в словах. — Я хочу тебя.

* * *

Антону нравится чувствовать себя хозяином двухэтажного дома. И абсолютно не хозяином своего тела. Поползень не пытается вмешаться. Пальцы длинные, скользят внутри едва болезненно. Девственность кажется не таким позором, как этот разврат в родительской спальне. Легче закусить губу и отдаться. Бёдра мнутся и морщатся под теми же адскими пальцами. Как можно сжимать и поглаживать одновременно? Член вводится неожиданно аккуратно. К чёрту осторожность. — Я — жалкий девственник, — слеза в правом глазу такая одна. — А? — Выеби меня, Арс. Прошу. Солнце было более жестоким, сдирая кожу на плечах и обгорелой спине. Толчки становились резче. Антон всхлипывал и вскрикивал. Сравнение с поросёнком ждало. Всё те же пальцы оглаживали лопатки, рёбра, позвонки и бока. Сжимали тощий выпяченный зад. Совсем бледный. Антон вилял бёдрами, как мог. Боль накрывалась новой волной возбуждения от жаркого дыхания и поцелуев во взмокшую спину. — Арс! Арс! Арс! Арсений щипался случайно и совсем не больно. Старался не сходить с темпа. Шлёпать легче, чем целовать. Но пальцы только дрожаще оглаживают нежно-розовые половинки. Шастун знает, что это ещё дальше от природы и гармонии. Так далеко, что шаги внизу остаются неуслышанными. Тело просит оправданной усталости: лучше хватать за волосы и вжимать в постель. Ненависть — отдельный шедевр в палитре чувств. Но сейчас было не до неё. Надо было менять простыни и ждать последнего поцелуя. — У меня соски как у коровы? — Чего?

* * *

Деревянная доска держалась на двух грудах кирпичей. Шины дополняли утреннюю композицию. Белобрысый Никита лыбился больше всех. Дети скопились у импровизированного стола, не обращая внимания даже на зеленобоких жуков. — Бой! Трёх букв всегда предостаточно. Ребята загалдели, хлопая испачканными ладонями и вздымая ногами тучи пыли. Арсения среди них не было. Антон посещал такие собрания, только чтобы не трогали снова. — Один из двоих сможет выиграть билет в Петербург, укатив прямо вместе с гостями. — С Сеней! — пищит Танька. — Заткнись! Участвуют только мальчишки! — Почему это? Если волосы ниже ушей — на вопросы здесь не отвечают. У Тани кудри до самых лопаток. — Сер-р-рёга, — выбирает белобрысый, злобно улыбаясь, — и Антон! Публика ревёт, обступая парней. Оба садятся на шины за «стол»: Серёга — сам, Антона вжимают чьи-то руки. Никита опускает на стол что-то бордовое и большое, дряблое и пахучее, склизкое. — Это — коровье сердце. Побеждает тот, кто сможет съесть… Поползень не перебивает. Антон хватается за угол «стола», царапая дерево ногтями. Глаза пытаются ослепнуть самостоятельно. Слишком много цветов — имена и лица стираются — кружится перед носом, стараясь занести потяжелевшую голову и хорошенько треснуть лбом о деревяшку. Главное — не на колокольчики у ноги. Дерущий горло комок саднит всё внутри. Антона складывает пополам и рвёт на песок и вроде чьи-то кроссовки. Цвета пропадают совсем. Земля сегодня не настроена на дружеские объятия. — Тош! — слишком неподходящее прозвище для парня в блевотине и луже смеха. — Что случилось? Арсений дерётся лучше деревенских. Носы ревут кровью, кто-то убегает, держась за челюсть. — Бездушные ублюдки! Антон смотрит с восторгом, готовый и сам подставиться под руки такого Арсения.

* * *

— Арс? Живот пока что скручивает новых червяков в коконы. — Да? — Почему ты это сделал? Долго в лёд голубых глаз смотреть страшно: вдруг потрескается. — Потому что они все как ходячие мертвецы. Они не понимают, что делают. Будь я тобой, двинулся бы за столько времени здесь. Ты очень сильный. Румянец пульсирует на выставленной щеке, снова прося поцелуй. — Я не… — И ты выиграл. — Чего? — Поедешь со мной? В Петербург. Обычно Арсений не задаёт вопросов: ответ всегда очевиден.

* * *

— Её зовут Астра. Антон гладит чёрно-белую шкурку холодными пальцами, прижимаясь щекой к толстому боку. — Ты уверен? Поползень совсем не помогает. — Тут её убьют. — Тох, смерть — это бомба. И вся земля как минное поле. В одном месте не взорвётся, а потом будет совсем неожиданно. Астру, если не здесь, то там — волки загрызут. Или ещё что. — Арс, — в этот раз первую слезу поддерживают, — если не отпустим, её убьют на моих глазах мои же соседи. Всё дело в вине не по адресу. Руки держатся друг за друга с крепкой надеждой. Астра благодарит по-тихому, не мыча. Мохнатые копытца неслышно шелестят, сбивая и спинывая утреннюю росу. Чёрно-белое пятно удаляется в объятия гранатового восхода. Любовь — вечно недостающая и высыхающая краска. — Ты следующий, Тох. — Увезёшь меня отсюда? — Навсегда. Поползню необязательно лететь в будущее и считать поцелуи. Жизнь измеряется пятнами на левом боку, попытками завести старую машину и тремя словами, которые у каждого будут разными.

«Ты спас меня.»