мне нужно просто тихо уйти, чтобы найти место, где мои кости могли бы лечь и уснуть
21 июля 2022 г., 18:57
Куникида целует шрамы Осаму.
Лезвие, пуля, ещё одно лезвие, ещё одна пуля, верёвка — так это обозначает Дазай вслух, пока чувствует на себе мягкие и немного сухие губы, следующие по его предплечьям, запястьям, плечам, кистям, ключицам и шее. Непонятного рода рваный шрам, глубокая царапина, ещё куча таких же — ещё свежих, — на руках, красно-розовых, переливающихся и болящих. Шепчет Дазай тихо и уже в который раз, лихорадочно, будто бы Куникида способен забыть после тех десятков случаев, когда видел его без бинтов. Видел уязвимой оболочкой с белёсыми полосами по телу, большинство из которых оставлены с особой ненавистью.
Куникида стопроцентно определяет, какие из шрамов и следов являются делом рук самого Дазая. Он знает наверняка и никогда не спрашивает для уточнения, потому что особых умственных способностей это не требует. Всё и так кристально ясно.
И Куникида сводит брови к переносице каждый раз, когда возвращается к свежим ранам на руках Дазая. Слишком мало времени прошло, чтобы эти следы могли называться шрамами.
И Куникида чувствует болезненный укол в солнечное сплетение. Который раз. Но молчит. И даже не смотрит Дазаю в глаза: знает, что не увидит там ничего. Ни отголоска сожаления, ни желания прекратить делать себе больно.
«Я не люблю боль».
Любимая фраза Дазая, которую он говорит, скорее, в напоминание другим.
Ярчайшая ложь. Потому что боль любит его.
И Куникида не вглядывается. Поэтому не знает, что сердце Дазая болезненно сжимается каждый раз, когда Доппо разглядывает новые порезы на руках человека, которому зря поверил в очередной раз. Сердце Дазая болезненно сжимается каждый раз, когда в глазах Доппо гаснет та редкая искра шанса, стоит ему увидеть забытые на раковине кровавые ватные обрывки и такие же кровавые бинты.
Сердце Дазая болезненно сжимается.
Но он продолжает так же податливо выгибаться в спине и подставлять руки, чтобы ещё раз почувствовать бескорыстную любовь в образе Куникиды на своей коже. Потому что он не знает, когда наступит тот самый «последний раз», когда он сможет ощутить её.
И Куникиде об этом знать необязательно.
Неровно, шершаво – и Доппо зализывает каждый изъян кожи Дазая. Нежно касается губами, иногда чувствует железо на языке, но никогда не жалуется. Он не вкладывает в эти действия ничего, кроме своего искреннего желания помочь и показать нечто светлое, живущее внутри него, потерянному во тьме человеку. Куникида целует Осаму так, как мать целовала бы своего ребёнка: чисто и невинно, желая отдать всё имеющееся единственному дорогому сердцу живому существу.
И Куникида знает, что у него не получится. Но он не оставит попытки, даже если Дазай направит дуло пистолета прямиком ему в лоб.
— Твои шрамы как гравировка на платине, — тихо говорит Куникида, глядя Осаму в глаза. В лунном свете они переливаются ярко-красным, и Дазай грустно улыбается, пока Доппо вновь целует его запястья.
«Какая из меня платина, Куникида-кун? Я даже не медь».
— Что навело тебя на мысль такую, о поэт мой неземной, романтикой наполненный, впустую ли? Впустую ли? — мягко смеётся Дазай, уложив руки Доппо на плечи и несильно сжимая их.
Хорошо настолько, насколько это возможно. Прохладно, но тепло. Мягко и твёрдо. Ненавистно и любимо. Одновременно, когда Куникида ютится на груди Дазая, цепляясь пальцами за его волосы, ниспадающие на лицо.
— Ничего, — отвечает Доппо. — Просто подумал, что будет уместно.
Куникида принимает молчание Дазая в качестве ответа. Он не знает, о чём тот думает. Никогда не знал и не сможет узнать.
А Осаму читает Куникиду открытой книгой. Ценит его намерения и хочет соответствовать, но его дорогой друг, умерший на его руках, не успел предупредить о тяжести, которую несёт на себе «хороший» человек.
И Куникида целует Дазая в губы. Они оба объяты темнотой холодного осеннего вечера, но луна светит достаточно ярко, чтобы можно было разглядеть очертания обоих.
Дазай жадный. Впивается в губы Доппо в ответ как в последний раз. Как будто умирающий от жажды зверь на водопое, готовый драться за каплю воды. Немножко прикусывает нижнюю губу человека напротив, проводит языком по его зубам, затем отстраняется, целует уголок губ, подбородок, а потом всё повторяется по кругу.
Куникида терпеливый. Никогда не торопится: старается выражать всего себя, всю ту нежность, хранящуюся внутри, сопряженную со злобой, направленной на весь мир за несправедливость и боль, свалившихся на одного-единственного человека в виде неясной фигуры в плаще, бинтах и с пустым лицом. Посасывает чужой язык, гладит шею и почти никогда не смотрит в глаза: боится там ничего не увидеть.
А потом всё повторяется по кругу.
Будто бы они оба на самом деле счастливы.
