Телефонная будка (1-2-3)

      Первым порывом Уилсона, увидев телефонную будку, было сделать новую порцию пороха и разнести её вдребезги.       Вторым порывом стало желание остеречься. Да, это был любопытный объект, в одиночестве стоящий посреди поля, но то же самое относилось и к вызывающему зиму холодильнику, и к воспламеняющемуся загону для бифало. Максвелл принимал его за идиота? Уилсон старался обходить ловушку стороной каждый раз, когда проходил мимо.       Лишь только следующей весной, направляясь в поисках морепродуктов на болото (учёный давно перестал задавать себе вопрос, почему именно болото было лучшим местом для подобной добычи), он изменил своё мнение и приблизился к будке, оставив при этом копьё на земле. Да, она, скорее всего сразу загорится, как только он прикоснётся к ней, но после долгой суровой зимы Уилсон изголодался не только по рыбным палочкам, но и интеллектуальной стимуляции.       Кроме этого, он не мог полностью избавиться от надежды, что на этот раз, только на этот раз, всё будет по-другому.       Корпус будки был выкрашен в броский, ярко-красный цвет и выглядел безупречно чистым, если не считать нескольких пятнышек ржавчины, скопившихся по углам. Никаких иных опознавательных знаков, даже эмблемы. Просто металлический куб на конце короткого столба, с дверью спереди. От первого же прикосновения петли заскрипели как скрипка, которую не настраивали лет сто. Уилсон поспешно отдёрнул руку, но ничего так и не произошло. Ободрённый, он распахнул дверцу.       Это и вправду оказался телефон. Учёный оглядел вычурную, серебряную, с отполированной чёрной ручкой трубку с величайшим подозрением, а затем с растущим любопытством. Внутри больше ничего не оказалось. Ни номеронабирателя. Ни переключателя. Ни даже кнопки.       Разум Уилсона подсказал ему это слово из давно потерянного времени в цивилизации. Телефонная будка. В которой, тем не менее, всё-таки должен был быть какой-нибудь переключатель. Без сомнения, эта машина работала по той же логике, которая позволяла делать водонепроницаемую шляпу из травы. Если вообще работала.       В голове Уилсона мелькнул образ большого паразита, готового заползти в его слуховой проход и заразить мозг, но он опять же почувствовал необходимость взять трубку и поднести к уху. По ощущению та была странно тёплой, как будто несколько часов жарилась на летнем пекле, но Уилсон мигом забыл об этом, когда услышал звук. Статический телефонный гудок, слабый и неизменный.       С нарастающим возбуждением учёный взглядом обшарил каждый дюйм будки в надежде найти потайную панель или хотя бы что-нибудь ещё. Ничего. Не было даже скрепляющих будку болтов, только петли.       Уилсон повесил трубку, теперь ещё более сбитый с толку. Для чего всё это было? Думал ли Максвелл, что усеивание пейзажа смутно знакомыми предметами сломит его дух? Если так, то его план провалился. Уилсон никогда особо не интересовался телефонами. Они не нужны, когда некому позвонить.       Он взял копьё и ушёл.

***

      Только в самый разгар зимы, после того как забывчивость и продолжительная болезнь привели тому, что Уилсон попал в засаду Циклоп-оленя и бросился в ночь, имея лишь факел, он остановился у телефонной будки вновь.       Учёный едва взглянул на неё, когда разжёг огонь, дрожа до костей. Однако, как только потрескивающее пламя растопило худшее из его смертельных обморожений, его глаза продолжили возвращаться к будке снова и снова. Она стояла такая же отвратительно красная и одинокая, как и всегда. Из всего, находящегося на заснеженной земле, только на ней не было даже и следа инея.       Наконец, пожарив и съев две печальные морковки, бывшие единственной пищей, которую он смог отыскать в своем рюкзаке, Уилсон вновь предался науке.       Он был более тщательным в своих исследованиях, чем весной, продолжая постукивать костяшками пальцев по металлу даже после того, как они начали болеть. На ощупь металл оказался необычайно тёплым, но на этом новые открытия и закончились.       Вздохнув, Уилсон поднял трубку. Гудок приветствовал его, как старого друга. Учёный подумал, что звук был, возможно, на полтона выше, чем тот, который он слышал ранее. Ключ к раскрытию всех секретов Константы, без сомнения.       — Добрый день тебе, пустота, — произвёл он самое лучшее впечатление сдержанного радиоведущего. — Это Уилсон Хиггсбери, звонит из затерянных земель. Сегодняшний прогноз судоходства выглядит действительно неспокойным. Мы ожидаем сильную метель и шторм, которых не бывало на этих берегах с 1886 года. Дорожи своими брёвнами, дружище!       Он сухо усмехнулся про себя — неважно, насколько плохи были или вообще не были его шутки, когда для них отсутствовали слушатели — и уже собирался повесить трубку, как произошло нечто неожиданное.       Гудок прервался.       — Алло? Здесь кто-нибудь есть?       В спешке ответить Уилсон чуть не выронил трубку и, ловя её, ударился головой о дверцу будки. Потирая ноющий лоб, он схватил трубку и так крепко прижал её к уху, что костяшки пальцев побелели:       — Да, я́ здесь! Кто это?       — Я Абигейл, — это был слабый, птичий голосок. Маленького ребёнка, скорее всего, или совсем юной дамы, но главное человеческий, чудесно человеческий. — ...Кто ты?       — Меня зовут Уилсон Хиггсбери. Я учёный, — как приятно было сказать эти слова тому, кто понял, что они означают. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз слышал человеческий голос, не принадлежащий Максвеллу? Чёрт возьми, когда он последний раз хоть что-то слышал от Максвелла?       При этой мысли его сердце сжалось. Если он мог говорить с Абигейл, выходит, ребёнок тоже оказался в ловушке Константы.       — Абигейл, ты там в безопасности? Где ты?       — Я в порядке. Я не ранена. Но моя сестра пострадала. Я убила гончую, которая её укусила, но... — Абигейл внезапно замолкла, её уныние передалось даже по телефонной линии.       — Твоя сестра? — кто мог заманить детей в такое место? Самый низкий из подонков.       — Венди. Она разожгла костёр, но истекает кровью, — и снова пауза. — Я думаю, она умрёт.       — Где вы, Абигейл? — выдерживать стихию в рукаве рубашки дольше, чем необходимо, было чистой глупостью, но как он сможет жить дальше, если позволит детям, о которых узнал, погибнуть только потому, что сам он побоялся замёрзнуть? Во всяком случае, его борода защитила бы его от ударов ночного мороза, — Я приду и спасу вас!       — Хм, — ещё одна пауза, во время которой Абигейл, судя по всему, огляделась. — Мы у моря. Вокруг нас похожие на берёзки деревья.       Это сужало круг поиска до двух мест. Находящихся в противоположных друг от друга направлениях, потому что чего ещё мог ожидать Уилсон со своей удачей?       — Что-нибудь ещё?       — Не думаю, — Абигейл звучала так, словно признавалась в краже печенья из банки, когда говорила это. — Ещё вот. Возле тропинки лежал кусок мрамора, когда мы впервые столкнулись с гончими.       Уилсон с облегчением вздохнул. Наконец-то настоящая зацепка.       — Ты имеешь ввиду статую?       — Наверное. Это был просто большой кусок. Немного похож на подтаявшее мороженое.       Уилсон кивнул, затем заколебался. Ему казалось, что он видел нечто, подходящее под описание. Проблема была в том, что рядом не было ни леса, ни каштановых берёз, ни чего-либо ещё.       — Получается, он не в лесу?       — Он рядом с ним, — голос Абигейл хрустел, будто мороз сковал телефонную линию. — С другой стороны огромное болото. Мы стараемся туда не заходить, поэтому я не знаю, что ещё есть в том направлении.       Другими словами, не его болото, которое с трёх сторон заканчивалось отвесным утёсом, выходящим к океану. Уилсон постарался не вздохнуть:       — Прости, Абигейл. Я, конечно, попытаюсь найти вас, но я не уверен...       Его осенила идея, настолько простая, что он не мог поверить, что она не пришла ему в голову раньше. Это всё ещё было сложновато из-за временных затрат и объёма работы, но...       — Абигейл, будка, которую ты используешь, тоже в лесу?       На другом конце повисла гробовая тишина. Когда Абигейл заговорила вновь, её голос звучал крайне осторожно:       — Здесь нет будки.       Без сомнения, её смутило само слово. Учёный напомнил себе, что разговаривает с ребёнком.       — Я имею ввиду телефон. Можешь описать мне его местонахождение?       — Здесь нет телефона.       Уилсон нахмурился.       — Тогда как ты со мной говоришь?       Ещё несколько секунд висела мёртвая тишина. Затем, так же внезапно, как начался звонок, линия оборвалась.       — Алло? Абигейл!       Бесполезно: вернулся гудок, почти наглый в своём монотонном пиканье.       Уилсон выругался. Он попробовал сбросить линию и вновь поднял трубку. Когда ничего не изменилось, он ударил ею о корпус. Ничего, кроме гудка. Если Абигейл всё ещё была там, он её не слышал.       Не имея других вариантов, он всё равно сделал то, что и собирался сделать. В его основной набор инструментов — единственное, что ему удалось схватить, когда к нему подкрался Циклоп-олень — входила лопата. Теперь Уилсон держал её в руках, намереваясь выкопать из земли телефонную линию и проследить её, куда бы та ни вела, прекрасно понимая, что это может занять немножечко вечность.       По крайней мере, таков был план. Почва промёрзла намертво. Спустя полчаса тяжкого труда Уилсону удалось расчистить целых два дюйма провода.       К тому времени его огонь уже угасал. Учёный вскрикнул и бросился его подтопить.       После того, как пламя вспыхнуло вновь, Уилсон не вернулся к работе. Вместо этого он присел на корточки посмотреть на огонь, размышляя, как действовать дальше.       Выходит, он был не один. Это было бо́льшим утешением, чем он мог когда-либо ожидать, даже если обстоятельства на другом конце линии звучали душераздирающе ужасными. Следующей очевидной целью было найти этих детей. Даже будет, для чего жить. Где они вообще могут быть? Абигейл, должно быть, ошиблась в их окружении. Или может быть, был какой-то уголок или даже целый остров, который Уилсону ещё предстояло открыть? Возможно, он мог бы...       Телефон зазвонил.       Уилсон вскочил на ноги раньше, чем успел подумать, и ответил на вызов после второго звонка:       — Абигейл! Ты меня слышишь?       Ответа не последовало. Но он услышал не совсем тишину. Было слишком далеко, слишком искаженно медью и землёй между ним и его собеседником, чтобы на самом деле что-нибудь разобрать, но на другом конце что-то было. Почему-то это напомнило Уилсону пауков.       Он попытался снова:       — Алло? Абигейл?       — Н̖̌͞а̰̉͘м̺̅̕ ̖̎̕н̹ͤ͠е̥̏͢ ͕́͜н͙͛͘ў̳͜ж̱̍͘н̸̬̐о̪ͫ́,̭̾́ ̸̲̐ч̴͖̇т̸͕ͩо̨̯̂б͖̔̕ы̛̹̃ ̸͇͂т̱̋͡ы̸͉̃ ͍́́г̫͂͜о̵̳ͭв̨͎͛о̢̭ͤр̷̳̌и̵̣̽л̶̞ͭа̰͑́,̧̲͗ ̳̚͜п͈̾̕е̙ͯ̀ш̖̃͝к̘̏͡а̡͎́.̲ͤ̕ ͙̓͡Н̤̍͟а̡͎͋м̧ͧͅ ̃͏̤н͔̑͢у̤ͣ͢ж̻͂͘н̴̭͐о̵̪͋,̘̊͡ ̣̎̕ч̷͖͊т̢̳̀о͕̎͝б̶̱̾ы͔̀͟ ͬ͏̘т̷̞̋ы̨̤̉ ̧͌ͅс͎͐͘л̮ͧ̀ӱ̯͡ш̭̑͝а͖͗͡л̖͛͟а͇͆͞.͍̓͝       Уилсон замер.       — Максвелл? — но собеседник не звучал как Максвелл, даже отдалённо. Голос был звуковым эквивалентом пчелиного роя в плаще, пытающегося сойти за человека.       — М̳͆͟ы̡͔̌ ̷̞̋н͎̅͞е̑͏̫ ̛͉ͧМ̢̦̐а̡̪ͯк̭ͧ́с̵͙̎в̵̻̋е̶͙ͩл̷̭̈́лͬ҉̬, — подтвердил голос, как будто это действительно вызывало сомнения.       — Тогда чт... Я имею ввиду, кто вы?       — М̷̥̔̆̆ы̸̫̽.       Уилсон подождал несколько секунд, прежде чем понял, что это и был полный ответ. Он вздохнул. Говорил ли Уилсон со свином, у которого в горле застряло осиное гнездо?       — Слушайте...       — М͕̈́͡ы̶̝̾ ͇́͜у̰ͧ͞ж͖̄̀е̞͆͝ ͚̀͜п̢̹̏р͈ͣ͝е̧͉ͬд͙ͥ́у̸̣̃п͋͏̤р̯ͣ͟е̰ͬ̕ж̺ͬ͢д̢̻͒а̛̺͗л̽͏͕и̮̽͡ ͓ͧ̕т̮͋͡ё̳͜б̪ͨ́я̃͏̦,̎͝ͅ ̰̃͠п̧̚ͅё̼͡ш̳̓͞к̄҉̣а̾͏͍. С̶͕̙̲̝̊́̄̓̆̍̉̕͜л̸̢̛͙̦̝͈̟̭͓́̏́̀у҈̨͙͖̦̳̒̂͐̂̄͊̑̍͝ш̶̧͎̥̳̰̗̫̪́̐͋̂͋̚͠ͅа҉̯̫͗̈͛̂̎̎̚͢͞й̸̛͎̞̟̟̥̜̙͋͋͜.       Последнее острое слово было похоже на нож, вонзившийся прямо в мозг Уилсона.       Он непроизвольно ахнул, когда мир вокруг него почернел, а затем вернулся. Его висок, окончательно успокоившийся после того как учёный ушиб его, снова начал пульсировать. Уилсон крепко сжал его, едва уловив следующие слова.       — С̼͙̊͊̀͟л̛̙̠ͨ͂͘у̳̖ͧ́̚̕ш̧̞͚̅͂͡а̸̹͍͑ͣ̕й̧̱̎͛͘ͅ,̥̏͐͡͞ͅ ̝̟̉̿̀͠п̷͆̈́͏̻̟е̸͙͖̏̽̕ш̷̰̩͂̂̕к̆̃͝҉͇̟а̧͐ͧ͏̞͎.̵̜̱̿͆͞ С̧̧͕̺͌ͯл̝̬ͯͮ͝͞у̵̱͈̌ͨ͠ш̢̟̯̉̄͠а̀̓҉̡͖̫й̢̧͔̲ͨ̐.̆̊̀͏̥͉       Уилсон вдохнул через нос. Отлично. Он понял суть игры. Игры, которую он мог закончить, повесив трубку, как только его любопытство будет удовлетворено.       Но в нём-то всё и было дело, не так ли? Уилсон обнаружил, что искренне желает знать, что хотел сказать обладатель странного голоса. Даже соломинка была лучше воздуха, когда нужно было за что-то ухватиться.       А сейчас, если бы он только мог понять, что, чёрт возьми, говорит голос.       — Т̨͎͒ы̴͍ͥ ̢̳̒м͓͂͢е͎̾͠д̧̪̃л͔́͞е̧̥ͣн̧͔̿н̛̫ͭа̢͚̊я̪ͨ͡,̺̍͝ ̳̌́п̢̝̂е̘ͦ͜ш̨̖͆к̛͍̍а͔ͣ͝ — продолжил голос, наконец удовлетворившись молчанием Уилсона. — Е̗̇͝с̖ͫ́л̈́͏̤и͚ͮ̕ ̨͈ͫт̶̫ͥы̧̦ͧ ̛͉̐н̢̭͛е̱̌͘ ̯̐͜п̛͖͂о͍̌͢т̴̫͊о̸̳́р̡̺̔о̖͋͢п̠́͢и͆͏͙ш̣̑́ь̥̂͢с̱̌͢я̜ͬ́,̜͒͢ ̶̝ͥт̨̥͐о̖̐̕ ̨͈̔о̶̯̋к͈̀͝а̸̫ͬж̡͍͂е͙͗̕ш̢̙̃ь̂҉̙с̶̱̄я̯ͧ͠ ̢͍̂в̬̓͜ ̏҉̻о̧̖ͩп͈͋͢а̡̝͐с̛̜̍н̜̈͜о̢̞̒с̨̺̓т̪̚͡и̯̂͝.       — Опасности? — когда в последний раз учёный не подвергался опасности? — Из-за вас, я полагаю?       — Нͮ͡ͅе̞͌́т̨͍̊,— тень остроты вернулась — оцепеняющий дискомфорт, что распространился по шее Уилсона и заставил его содрогнуться. — В̏͏̱ ̬̈͞т͇͛͡о̨̻̓ч̆҉̻н̷͎̓о͔̄́с̶͇̎т̛͎ͧи̸̮̍,̙̎͝ ̙ͣ̕к͉̄́а̴̗̿к͊҉̦ ͈̚̕о̴̽ͅн̨̗ͭ,͓̂͞ ̢͇ͮт̷͙̿ы̧̦ͥ ̛̝̌п̊͏͓о̙̒̀з̺̿̕в̸̘͊о̷̻ͪл͚ͯ̕я̨̼͂е̥ͥ͘ш̶͉ͤь͈́̚ ̦̏͠с̶̞͐б͇̄͘и̢̥̐в̲̃͠а̝̌͢т̸͔̎ь̲̅͜ ̣͗́с̺ͧ͜е̙̅͜б̴̝̋я̪̎͟ ̷̼͑с̣̌̕ ͖̆̕п̵̫̅у̶̫̌т̭̍͞и̴͓̊ ̷̯͋б̴̥̈е̴̥̅с̧̩̍с̧͇̏м̢̭͑ы͎͐͟с̞ͪ͝л̟̈́͝е̷ͭͅн̩ͣ̕н̧̳ͩы̬̒̕м̡̼̀ ͍ͤ̕д̌͏͓е̞̔͘т̬̂͘а̂͏͉л̤̏͞я̲̑́м͕͒̀и̨͙ͨ.̣̎́ ̰͌͞Н̛̲̍е̇͏̥т̛̮ͩ ̵͇ͧм̜͒̀е̛̼̋с̰͌͡т̡̭̽а̹ͥ͞ ͓͛͘г̐͏̟е̢͎͆д͔ͫ͡о͒͏̩н̴̦̓и̛̤͒з̵̳̚м̯́̚у͊͏̼,̥̋͢ ̘ͯ͢к̶̝̑о̚͏̺г̵͚̒д̢̣ͬа̤͌̀ ̞̌͘и̨̜ͪд̩̎̀ё̴̪̃т̛̖͐ ̭ͮ̀ӣ̗͞г̼͌͝р̴̏ͅа̼͋͟.       Уилсон пытался понять сказанное. Он? Максвелл? И гедонизм? Всё это теряло смысл с каждой минутой.       Голос всё так же гудел, не обращая внимания на его замешательство.       — Т̛̠͋ы̗̄͢ ̧̦̎н̨͈̍е͒͏̫ ̫̽̀в͔̏́и̭̐͠д̼͊̕и̇͏͉ш̴͌ͅь̛̲͆ ̵͔͗н̢̋ͅа̨̲͛ш̠͂͜е̡̩͋й̼̈́ ̛͉͐и̸͔̓с̽͏̱т̢̰̅и̢̺̎н̳̓͘н̼͊͜о̮́͠й̑͏̫ ̴̰̃ц͚̎͝е͇ͧ͟л͇ͩ̀и̸͙ͦ.       В этот миг вся кровь в жилах Уилсона превратилась в лёд. Он в два раза сильнее сжал трубку, чтобы та не выпала из его онемевших пальцев.       — И какова же цель?       — О̫ͮ͡н̬ͩ͢а̞̋͞ ̢̜̈́о͙́͠т̭̐͡к̨͕̽р̮̅͡ыͫ͢ͅв̵͉̑а̒͏̳е̧̞̓т̴̙ͧс̀҉̬я̮͋͞ ͧ͏̬л̸̩̐и̵̖ͫш̛͎̓ь̶̬̿ ̄͏̜т̷͈͌е̷͔͛м̷̗̉,̢͖̄ ̶̬͌к̛̩͐т̊͏̦о̜̇͢ в̷̨̛̘̭̩͕̳̄̂̔͋ͣ͟͝и̷̴̝̜͉̬̭̂̉̓͒͑̀̕͜д̸̴́͏̜͕͚̙̳̕и̶̡͓̤̬̟̝̋͑̄̐̏͘͘͜т̶̛͖̩͚̤̘̾̿ͧ̐̾̕͞͝.       Последнее слово пронзило Уилсона от уха до уха, словно меч рассёк его череп.       Учёный опустился на землю, когда темнота вернулась; трубка выскользнула из его пальцев и осталась болтаться на шнуре. Двигались лишь его руки, инстинктивно закрывая уши, в то время как все другие боли и неудобства растворились в помехах, теперь заполнявших его голову.       Его глаза открылись. Проблема была в том, что он не открывал их.       Мы не зря тебя предупреждаем.       Раньше он думал, что ему больно. Это было нечто другое: всеохватывающая, парализующая агония, бегущая по его венам и распространяющаяся по всему черепу, как будто в Уилсона ударила молния и всё это никак не кончалось, и голос был в его голове, в его разуме, прекрати-прекрати-прекрати...       Прислушайся к Нашим Словам, Пешка.       Уилсон не мог даже корчиться на земле. Всё его тело просто застыло. После неимоверного усилия с его губ сорвался одинокий писк.       Пусть Игра Продолжается.       Земля снова закружилась, и все цвета радуги превратились в тень. Уилсон закрыл глаза. Это не помогло скрыть голос или вспышки света, танцующие за его веками.       Играй Свою Роль.       Пересеки Доску.       Стань Королём.       Цвета взорвались.       Все силы покинули Уилсона, когда голос исчез так же внезапно, как и появился. Он плашмя упал на землю и лежал неподвижно, пока по телу пробегали повторные толчки — неприятное покалывание, остаток того что должно было стать смертельной болью.       Но он был жив.       Учёный медленно поднялся, ковыляя к огню. К свету. Прочь от этого отвратительного голоса и его бессмысленных требований.       На третьем шаге позади него раздался свист. Обернувшись назад, Уилсон обнаружил телефонную будку полностью пылающей, всю поглощенной яркими ядовитыми цветами горящей меди.       Aurora Borealis.       Его ноги подкосились, и он сел на промёрзлую землю, едва ощущая, как ледяное онемение растекается по ягодицам.       Пешка, пересекающая доску, становится ферзём, думал он, наблюдая, как телефонная будка сгорает в огне и как последнее кислотное пламя погасает, и пепел развеивается по воздуху. Он неправильно запомнил? Нет, он был уверен, что это голос был неправ.       И если голос был неправ в этом, он, вероятно, был неправ и во всем остальном. Не стоит уделять этому так много внимания.       К тому времени, как он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы двигаться, солнце уже взошло. Уилсон сориентировался, с облегчением обнаружив, что его ноги снова в порядке. Намереваясь идти медленно, он отправился в путь обратно через заснеженные равнины к своему разрушенному лагерю. Если повезёт, он все ещё сможет спасти кое-какие полезные инструменты прямо из-под единственного пристального глаза Циклоп-оленя.       Как бы там ни сложилось, после этого пора будет отправляться в экспедицию. Экспедицию по поиску каштаново-берёзового леса рядом с болотом и со статуей между ними, изображающей тающее мороженое.