Молчание

***

Он все еще не мог поверить, что все это происходит в реальности. Должно быть, какое-то чертово наваждение или проклятье завладело обоими. Не посмеялась ли над ними накая-нибудь поганая злобная карга? Ни колдунов, ни ведьм в округе Великого Шимарона не водилось с тех самых пор, как люди Белала, в безумной жажде демонской крови не перерезали всех, кто владел хоть какими-то обрывками магических знаний. Накануне Адальберт прикончил едва ли не полный бочонок эля, но он все еще был недостаточно пьян, чтобы перестать думать о том, какого Властелина творится в явно обезумевшей златокудрой башке бывшего королевского жениха. В ту ночь – как и во все последующие – он брал его слишком резко. Адальберт знал, что такая близость болезнена для мальчишки, но Вольфрам не жаловался и продолжал упорно возвращаться к палатке грозного командира. Одно его слово могло бы все изменить. Но мальчик молча отводил взгляд, как будто даже избегая капитана в течение дня. И Адальберт снова злился, его раздражала подобная тактика, в душе сурового лорда назревали вопросы, но он никак не мог найти выход словам. Его единственная любовь принесла себя в жертву своему народу множество лет назад, лишь с ней он мог обсуждать что угодно. Они никогда не соглашались друг с другом, но говорить с Сюзанной-Джулией было так же легко, как сдувать пушинки с невзрачных хрупких цветов, обильно растущих на земле Гранцев, – любимое занятие его детства. После ее ухода – он до сих пор не мог назвать выбор возлюбленной смертью – слова уподобились исполинским каменным глыбам: можно бесконечно сталкивать их друг с другом, но в итоге ничего не построить, лишь измотаться в хлам. С Вольфрамом глыбы и вовсе застревали на месте. Адальберт слишком стар и давно уже перестал верить богам, чтобы просить милости у них или их сумасшедших потомков. Оставалось забить и ждать, пока мальчишка, наконец, наиграется и пошлет эту историю ко всем праотцам. Нужно будет отправить его домой и уж это точно будет последний раз, когда нога потомка фон Гранцев добровольно встанет на земли мадзоку. Вольфраму тоже больно анализировать. И он не пытается. Лишь однажды его сомнения мелькают в короткой серьезной фразе, которая выдает его с головой: – Тебя тоже бесит, что я не женщина? За секунду до этого широкая мозолистая ладонь Адальберта накрыла плоскую мальчишескую грудь и, не задержавшись, двинулась дальше. Ладонь останавливается. – Хочешь быть женщиной? – удивленно изгибается светлая бровь. – Конечно, нет, – зло фыркает Вольфрам. – Тогда и нечего голову забивать, – отзывается Гранц, переворачивая любовника на живот, чтобы не смотреть в ярко блестящие в полумраке глаза, в которых читается вызов.