Часть 1
16 июля 2022 г., 20:21
— Идеально! — Стив отошёл на пару шагов, чтобы полюбоваться на своё творение. — Ну скажите, разве это не прекрасно?
— Ах! — Джойс вздохнула. — Воистину, друг, у тебя есть вкус!
— Мне жмёт, — пожаловалась Одиннадцать.
— Потерпишь, — девушка за её спиной с безобразной причёской сделала ещё один стежок, и Одиннадцать вздрогнула, потому что иголка прошла через рубашку и воткнулась в кожу. — Живо застынь! Иначе, клянусь богом, когда буду подгонять тебе штаны, уколю в задницу.
Джим смотрел на это с изрядной долей скепсиса. Единственный человек в этой комнате, который понимал, насколько абсурдно происходящее. Ладно, он давно смирился с предпочтениями своей дочери. Он смирился даже с тем, что её избранницей оказалась Макс Мэлфилд. Но не мог никак взять в толк, почему из-за обычной подростковой ссоры развели целое представление.
Нэнси закончила и, окинув Одиннадцать удовлетворённым взглядом, смахнула упавшие на лицо пряди.
— Ты выглядишь великолепно, — сказала Нэнси. — Стив, зеркало.
Джонатан пытался не ржать. Лукас безучастно надувал из жевательной резины розовый шар. Уилл расставлял фигурки для партии в «Подземелья и драконы». Подвал Уилеров прямо лопался от присутствия посторонних людей, которых Майк удивительным образом провёл под носом родителей. Джим подозревал, что это была самая тупая идея, на которую он согласился — проникновение в чужой дом, чтобы переодеть свою дочь, и Макс просто не узнала бы, где та находится. Ведь это очевидно: она никогда не додумается, что Одиннадцать после липовой ссоры с Майком, спровоцированной у неё на глазах, не будет сидеть у него в подвале, более того — в целой компании также неизвестно куда пропавших товарищей.
И все же это дико!
— Она похожа на мальчика, — проворчал он. — Лучше давайте подберем ей красивое платье.
— Во-первых, — Дастин повернулся к Хопперу. — Если я надену платье, я не перестану быть мальчиком. Во-вторых, если Оди пойдёт к Макс в платье, это собьёт её с толку.
— И если Оди пойдёт в штанах, рубашке и пиджаке, которые Майк нам услужливо отдал, Макс Мэлфилд не удивится, конечно, — Джим задрал глаза к потолку. — Что я здесь делаю, в этом детском подвале, напомните?
— Поддерживаете свою дочь? — предположил Майк, до этого сидевший тихо, как мышка.
— Кхм, — Одиннадцать прокашлялась, покрутилась на месте, одноименно радуясь и недоумевая. Предоставленное Стивом зеркало сильно помогло. Теперь она видела, как необычно выглядит в мужском костюме и как забавно уложены её густые тёмные волосы. — Что скажете?
Хоппер и Майк, прожигавшие друг друга ненавидящими взглядами, медленно повернулись к ней. Джойс обоим кивнула, говоря жутковатой доброй улыбочкой: «Скажите ей что-нибудь или умрете».
— Потрясающе, — мгновенно сообразил Майк и поднял большой палец вверх. — Макс офигеет, гарантирую.
— Вау… — Джим собрался с мыслями, но не придумал ничего, что можно сказать. По его мнению, Одиннадцать, его драгоценная дочь, всегда была и будет красивой, но его глубокий консерватизм не позволял смотреть здраво, пока та находилась в образе «джентельмена». — Это… выглядит…
Одиннадцать вздохнула.
— Я знаю, как это выглядит, Хоппер, — сказала она и повернулась к Нэнси. — Я буду снимать это очень осторожно, только не помогай мне.
— Ты это не снимешь, — запротестовал Дастин. — Это же правда офигенно!
— Ты выглядишь круче меня, — добавил Стив.
— Будь я девушкой, я бы даже влюбился, — заметил Лукас, слизал уже безвкусную жвачку с щек и продолжил жевать.
— Потрясно, — кивнул Уилл, не отрываясь от раскладывания вещей для игры.
— На месте Макс я бы сто раз подумала, прежде чем бросать такую красавицу, — Нэнси ободряюще улыбнулась и дружески тряхнула Оди по плечу.
«Формально, мы не расстались, — подумала та. — Я опять сказала что-то не то, кажется, что у Макс очень милые пухлые щеки, а она обиделась».
Одиннадцать снова посмотрела на своё отражение, не чувствуя ни грамма уверенности. Сарказм, которым обменивалась команда, скепсис отца и наигранные улыбки лишь подтверждали это. Она не готова. Она все испортит. И никакой костюм, никакое обаяние, коим она от роду не обладала, не помогут.
***
Джим Хоппер и Стив Харрингтон не то что бы были знакомы, потому сидеть в одной машине, везя девочку с суперсилами на примирение с её девушкой, было чертовски странно. Это было страннее, чем порталы под Хоукинсом, цветкоголовые монстры и другой мир, пародирующий их. Одиннадцать же смотрела в окно, нервно топая ногой. И тут Стив заговорил, повернувшись к ней: — И помни, что я говорил. — Я помню. — Что бы ты ей ни посоветовал, это плохие советы, — прошипел Хоппер. — Слушай меня, Оди. Просто веди себя естественно. Женщины это любят, когда ты говоришь от… — Стив именно это и сказал, — заметила Одиннадцать, и Харрингтон довольно кивнул. — Тогда, — не унимался он. — Не паясничай. Ты должна извиниться, а не глупо пошутить о сложившейся ситуации. — Вообще-то, именно юмор может помочь, — вмешался Стив. — Когда ты несерьезно относишься к ситуации, она действительно становится несерьезной. — Но ни когда она серьёзная для человека, которого ты обидел. — Это зависит от человека. А Макс, для которой я бесплатно работал нянькой, из тех, кто имеет хорошее чувство юмора. Однако, шеф, — Стив отодвинулся на миллиметр от нахмурившегося Джима. — Все утыкается в то, имеет ли чувство юмора Одиннадцать. Эй, пошути что-нибудь! Шериф посмотрел на свою дочку. Та, трясясь едва заметно, думая, что сейчас умрет, сухим и невыразительным голосом повторила придуманный Майком анекдот: — Он: Я рад, что не родился во Франции. Она: Почему? Он: Я не умею говорить по-французски. На самом деле Майк не придумывал этот анекдот, но Оди об этом не знала. Джим с выражением полной обреченности на лице повернулся ко Стиву, Стив же посмотрел на него с таким страданием во взгляде, будто ему вырвали простату. — Не смешно? Они через силу рассмеялись. — Нет, — выдавил из себя Джим. — Очень смешно.***
Она стояла перед дверями в двухэтажный дом с приличной зелёной лужайкой, парой густых деревец и с пышными шапками цветов между кустами и на подоконниках. Одиннадцать потряхивало, как при лихорадке, и букет бархатцев и валлот выскальзывал из её потных ладоней. «Помни, что я говорил». Она попыталась воспроизвести их со Стивом диалог в комнате Майка, а точнее — первый и, вероятно, единственный урок. Одно можно было сказать наверняка, ей достался плохой учитель, но лучше такой, чем никакой — то есть, Хоппер, который лишь притворялся, что что-то смыслит в отношениях, хотя на самом деле ему было глубоко плевать. Он был взрослым, почти старым, повидавшим многое. Стив же искренне верил в то, о чем говорил, был молод и, стоит признать, обаятелен. Он отдал ей свой одеколон, полагая, что это привлечёт внимание Макс сильнее, нежели какие либо духи Нэнси или Джойс (не дай бог!). Он причесал ей волосы на свой манер. И даже вручил солнечные очки, так сказать, для брутальности образа. — Улыбайся, — он улыбнулся своей ослепительной улыбкой зеркалу напротив и подмигнул. Одиннадцать, надевшая очки раньше времени, просто улыбнулась, скаля свои неровные зубы. — О нет! Не так! Вот так! — Но я делаю ровно то же, что и… — Нет, совсем не так. Ещё раз. Она улыбнулась, и тут Стив, и без того экстравагантный, стал творить действительно странные вещи. Будто из воздуха достав фонарик, он встал перед ней, сунул пальцы за щеки, расширил её рот, заглянул туда и скривился. — Дорогая моя странная малявка, ты вообще была у дантиста? — поинтересовался он. Одиннадцать не стала терпеть такой наглости и попыталась укусить Стива, но тот в последний момент одернул руки. Она снова оскалилась, на этот раз — по-звериному. — Ладно, давай по-другому! Одиннадцать решила, что, когда все закончится, она заставит Стива Харрингтон улыбаться до тех пор, пока он не завоет от боли. Три стука в дверь и томительное время ожидания. Машины Билли рядом нет, значит, он не дома, машин их родителей тоже не наблюдается, соответсвенно, Макс одна. Но никто не откликнулся, не стал открывать. Вероятно, Макс тоже нет, хотя все было рассчитано на то, что именно сегодня, в майское воскресенье, когда над Хоукинсом стелилось оранжевое закатное зарево, она окажется дома. Что ж, в их плане имелось дыр больше, чем в демогоргонах после встречи с Нэнси. Теперь она позвонила, но и тогда не получила ответа. Одиннадцать решила, что оптимальный вариант — отворить дверь силой мысли, но неизвестно, как громко будет ругаться Макс, если Одиннадцать использует свой дар, чтобы проникнуть в её дом. С другой стороны, лучше побеспокоиться о том, что скажет Хоппер — вот он точно такого не потерпит. Она отошла, посмотрела наверх. Можно, как учил Стив за десять минут до выхода, подпрыгнуть, ухватиться за карниз и чудом доползти до окна Макс, не свалившись и не сломав обе ноги. Как-то постучаться в стекло, надеясь, что Макс вообще в комнате, а не, допустим, в туалете, и, не запылившись и без отдышки ввалиться в её комнату и извиниться. В мыслях казалось просто, потом Одиннадцать вспомнила, как даже кража вафель далась ей тяжело, и послала к черту эту идею. Она трезвонила, представляя, как Макс нарочно не открывает, потому что ждёт от неё более решительных действий, или прямо сейчас распахнёт дверь и застынет, смущенная, забывшая о дыхании. Возможно, попытается закрыть обратно, но Одиннадцать, от которой Макс ждёт решительности, подопрёт дверь ладонью, облокотится о неё и спросит с улыбкой: «Как живет моя королева?». Нет. Ужасное развитие событий. Щеки Одиннадцать вспыхнули, она отвернулась, похлопала себя по лицу и надела солнечные очки. О Боже. Она сняла очки, поняв, насколько странно будет смотреться в них. Снова потрезвонила. Нет ответа. Постучала кулаком. Тишина. — Макс! — крикнула Одиннадцать, совсем отчаявшись. Она опустила руку с букетом, вздохнула и заговорила: — Я не знаю, дома ли ты или нет, но если да, открой, пожалуйста! Я хочу извиниться!***
— Что там происходит? — голос Джойс в рации. — Фиаско, — ответил Стив. — Катастрофа. — Её нет дома, — добавил Хоппер, чья надежда на то, что каприза Макс Мэлфилд откроет, вяли, как обоссанные цветы. — План и вправду провальный. — Блять, простите, — не понятно было, она извинялась за мат или хреновый план, который разрабатывался совместными усилиями. Джим наблюдал, как его дочка, маленькая и хрупкая, стояла перед дверями большого дома, и буквально слышал, как громко и быстро бьется её сердце. Руки непроизвольно сжались в кулаки, челюсти, и весь он покраснел от напряжения, которое разделял с Одиннадцать. Машина стояла за рядом деревьев, укрытая золотистыми островами солнца и тенистой сетью, которую отбрасывали зелёные листья. За стволами сложно было различить фигурку девочки, и каждый раз, стоило пошевелиться, она терялась. Даже бинокль не помогал. Голова Одиннадцать опустилась, плечи расслабились, спина сгорбилась. Кажется, она сдалась. — А похер, — решил наконец Джим Хоппер и, отбиваясь от Стива, который понял, что хочет сделать шериф, вышел из салона. — Джим? — Джойс забеспокоилась. — Джим, что у вас нахрен происходит?! — Мисс Байерс, на помощь! Этот день запомнился Стиву Харрингтон очередным нокаутом. Он обмяк, стукнувшись виском о зеркало заднего вида, и не смог остановить Хоппера от самой сумасшедшей затеи в мире — да, ещё безумнее, чем весь прошлый год.***
Одиннадцать достала из кармана коробочку с колечком, которое обошлось ей в триста баксов, и печально вздохнула. Лукас говорил, что Макс нравятся украшения, хотя, простречавшись с ней целый месяц, Одиннадцать пришла к выводу, что на самом деле Макс просто приносило удовольствие наблюдать за попытками Лукаса угодить ей. И теперь она угождала Макс. С финансовой помощью четвёрки заядлых ролевиков, Нэнси, которая разбиралась в драгоценностях лучше всех в Хоукинсе, и назидательного взгляда Хоппера. Но Макс не открывала. — Макс, — ещё раз позвала Одиннадцать, несчастно смотря на закрытую дверь. «Что ж, на такой случай у Дастина был план Б, который Стив забраковал мгновенно, но мне он нравится». Она прочистила горло и приготовилась петь слащавую песню о любви и преданности её красоте. Ведь Одиннадцать действительно считала Макс красивой. Её сводили с ума эти сверкающие глаза, напоминающие дышащие жизнью и наполненные грозой стекла. Ей нравилось прикасаться к её мягким рыжим волосам, которые пылали, как огонь, стоило солнечным лучам упасть на них. Нравились её голос и смех, нравилось, как наливаются румянцем её усеянные веснушками щеки, когда Одиннадцать брала её за руку и пыталась пошутить. У неё никогда не получалось шутить, и недавний эпизод в машине был идеальным тому подтверждением. — You are so beautiful… — Полиция Хоукинса! — молния с нелепо болтыхающимся животом, в столь же нелепых чёрных очках и в обтягивающей вспотевшее тело форме с ноги отворила дверь. Это был Хоппер и он выставил перед собой пистолет. Одиннадцать ничего не успела сделать, она бы и не смогла — застыла, как льдом скованная, и разинула рот, точно идиотка. А Хоппера уже влетел в дом. — Ни с места! Она отмерла. И побежала, крича: — Хоппер! Хоппер, стой! Не убивай её! Рация на поясе шерифа была все ещё включена, и друзья, сидевшие на связи, вероятно, уже рыдали, так и не докричавшись до него. Первое, что услышала Одиннадцать — это крик, после тишину, оставленную выключенной музыкой. Она шмыгнула в гостиную, готовая вырвать из рук Джима пистолет и все объяснить Макс. Но шериф ничего не сделал. Он стоял, тупо пялясь в одну точку. По обе стороны от маленького столика, заваленного косметикой, сидели Макс и другая девушка. Она была высокой, с забавными и мягкими чертами лица, подчёркнутыми вьющимся каре и потрясающими глазами. Если у Макс взгляд напоминал грозу, то у неё — расплавленные сапфиры. Пол и диван завалили одеждой. На телевизоре дрых жирный буро-полосатый кот Пискит. Затем Одиннадцать заметила, что, помимо косметики, между девушками стоит зеркало, а под ногами Макс — радио. — Шеф, да что у вас там?! — голос Лукаса. Джим медленно поднял рацию, сказал «Все в порядке» и сложил антенну. Первой мыслью Одиннадцать после долгой пустоты, царившей в сознании, почему-то было: «Ого, да она в стократ красивее меня». Затем её сердце сжалось, ох, так болезненно сжалось, что глаза намокли! Она вспомнила это щемящее, неприятное чувство в груди, такое маленькое, как галька, но обнявшее в то же время каждое ребрышко. Это была ревность, но не горячая и яростная, а холодная. Одиннадцать будто положили в ванну со льдом. Ну да. Пока она, как дура, стояла на улице с дурацким букетом и в дурацком костюме, Макс проводила время с какой-то сногсшибательной девчонкой, великолепной без дюйма макияжа. Они красились, слушали любимые треки, наряжались. Видно, развлекались на всю катушку. Особенно было больно смотреть на Пискита, которому странная гостья явно была по душе. Когда же Одиннадцать заходила, он бросался на неё и точил когти о её незащищенные голые ноги в шортах, а если приходила в штанах, то кидался на лицо. — Какого… — произнесла Макс. — Вау! Это пистолет?! — восхищенно воскликнула, поднявшись со своего места девушка. — А можно потрогать? Одиннадцать хотела швырнуть в неё Пискита, но пожалела его — не хватало, чтобы любимый Максин кот переломал себе кости. Они с Хоппером переглянулись, обиженно и недоумевающе. Затем Мэлфилд обратила внимание на Одиннадцать, похлопала ресницами и спросила: — Оди? Зачем… что… почему у тебя букет, а у шерифа оружие? — Что это за парень? — обратилась к ней гостья. — Это девушка, — ответила Макс. Она рукой преградила ей путь и вышагала несколько сантиметров между собой и Одиннадцать. Ноги её не гнулись, и саму её заносило. — Оди… что происходит? — Ничего, — она не выдержала — расплакалась. Лицо покраснело, по щекам побежали слёзы, губы задрожали. — И это уже не важно. В этот момент понимание осветило глаза Макс, и та прижала ладонь ко рту, отступила на шаг, бросила мимолётный взгляд на свою новую девушку и снова уставилась на Одиннадцать. Хоппер поднял антенну, произнёс шепотом: «Я не понимаю, что происходит» и сразу убрал. — Это не то, о чем ты подумала! — Мы расстаёмся? — бедняжка Оди обречено уронила букет. Этим ужасным моментом, когда девушки смотрели друг на друга, чуть не пожирая взглядом и смеясь, можно было убить, и Одиннадцать с удовольствием умерла, чтобы не видеть этой… этой сучки рядом с Макс. — Ты любишь её, да? — Что? — Макс сморщила нос и посмотрела на неё, как на идиотку. — Нет! Мы с Робин просто друзья! — Так у неё и имя есть?! — она разозлилась, и гнев, как удавка, обвился вокруг горла. — Можно мне в туалет? — спросила Робин, но никто, кроме кивнувшего Хоппера, ей не дал разрешения. — Ох, Одиннадцать… — возлюбленная вздохнула. Робин обернулась, но не остановилась. Хлопнула дверь, щёлкнул замок. Макс открыла глаза, убрала руки ото рта и, подойдя к хнычущей Одиннадцать и положив ладони на её щеки, продолжила: — Нет. Мы… мы просто друзья. Посмотри на меня… Она не могла владеть собой. Слёзы её душили. Она слабо оттолкнула от себя предательницу, отвернулась и тихонько взвыла в крепко стиснутые зубы. Макс подняла смятый букет, удивлённо разглядывая рыжие и красные, будто осенние листья, цветы. Поймала на себе хмурый взгляд Хоппера и прочистила горло. Он смотрел на неё, как на мусор, но не подошёл, чтобы выбросить. Только что-то прошептал в камеру, кажется: «Эта засранка обидела мою Оди». Макс возмутилась, задрала подбородок и, не обращая внимания на присутствие шерифа, развернула к себе девушку и заставила посмотреть на себя. Одиннадцать не могла смотреть на неё и хотела уйти, но ноги её словно привинтили к полу. Букет горел между ними, как необжигающий костерок. Макс протянула его Одиннадцать. Стив, наблюдавший за происходящим из окна, расплакался, как домохозяйка при просмотре дешевых мелодрам. — Это мне букет? — спросила она, стараясь не показывать, как смущена. Оди кивнула, жмурясь, чтобы сдержать слёзы и отворачиваясь, чтобы стереть сползающую по губе соплю. — И ты вырядилась… — Я хотела извиниться за то, что сказала о твоих щеках, — она собралась с силами, выпрямилась и больше не плакала. Она решила, что должна довести дело до конца, а значит, пора стать сильной и решительной, и не важно, как она запорола все в начале. — Прости, Макс. Возможно, поэтому ты теперь с этой Робин? Ничего не говори, — Одиннадцать увидела, как напряглась Макс. — Я понимаю. Просто прими… — она потянулась в карман за кольцом. — Ты действительно такая глупая? — Мэлфилд чуть улыбнулась. — Мы не расстаёмся, и я не обижалась. И вообще… — она окинула взором обсраченную гостиную и кота, играющего с тюбиком губной помады. — Я тут… ну… тоже готовилась перед тобой извиниться. И поэтому позвала её. Хоппер кивнул, не то выражая величайшее терпение, не то сдержанное довольство. — Я не люблю Робин. Я люблю тебя, и мне все равно, как ты там неуклюже пыталась сделать комплимент. Стив схватился за сердце и без чувств рухнул на клумбу. Одиннадцать, минутой ранее бесповоротно мертвая, воскресла из осколков своего разбитого сердца и расправила руки перед Макс, потянувшейся к ней, и они обнялись. Хоппер вдруг стал улыбаться и улыбаться искренне. Она заметил, как осторожно Одиннадцать касалась своей возлюбленной, и как порывисто Макс обняла её в ответ, словно, когда поняла, что случилось, испугалась потерять Оди навсегда. Затем они отпрянули, но не расцепили пальцев. Лицо его дочери преобразилось. — Точно? — на всякий случай спросила она. — Точно, — подтвердила Макс. — И… прости меня. На мгновение повисшую тишину разорвал грохот спускаемой воды. Робин вышла из туалета и остановилась в дверном проходе, глядя на шерифа, так и не убравшего пистолет, и двух девушек, между которыми искрилась любовная нежность с ароматом розовых вафель. — Твою мать, что я пропустила? Хоппер приложил палец к губам. — Я тоже люблю тебя, — наконец произнесла Одиннадцать, снова плача, но уже от радости. — Ох ё, — Робин закрыла себе рот.***
— Так значит, ты хотела извиниться не перед парнем? — Бакли как-то слишком радостно лыбилась, поглядывая на Макс. — Чтоб меня, никогда бы не подумала… — Скажешь кому-то — клянусь, размажу твою довольную рожу по дороге, — Мэлфилд не шутила. Однажды, когда она ходила в пятый класс, её обидел мальчик на год старше. Тогда Макс избила его, привязала ногой к утяжеленному гантелями Билли скейту, и отправила вниз по крутому асфальтированному склону. — Я — могила, — кивнула Робин. Она смотрела то на Макс, то на Хоппера и Одиннадцать. Они переговаривались в отдалении, и Хоппер кивал, ухмыляясь и по-отечески лохматя идеальную причёску дочурки. Макс улыбалась. В груди разливалось тепло, в ногах — мягкая, как кровать после трудного дня, слабость. Ей хотелось подойти и взять Оди за руку, но, пока они с Хоппером не договорят, побаивалась этого делать. Она в принципе боялась шерифа. — Слушай, не удобно спрашивать, но… Одиннадцать шла к ним. Макс, все ещё сжимая букет, будто он был дороже золота, двинулась навстречу. Чтобы ни Робин, ни Хоппер их не слышали.***
«Переходим к финальной стадии плана, даже если все остальные пункты провалились в тартарары», — Одиннадцать выпрямилась, приводя себя в полную боевую готовность. Она боялась, но скрывала страх. Пока они говорили с Хоппером, на связь вышел Майк. Она попросила позвать Дастина. Это он придумал, и никто, кроме них двоих, не знал об этом. Одиннадцать сказала, что готова. Он просто сказал: «Жги». — Завтра в кино? — Макс упёрла руки в боки. — В кино, — согласилась девушка. — За мой счёт. — Нет, лучше за мой. В конце концов, это я виновата, — уверенность, с которой Мэлфилд сказала это, позабавила Одиннадцать. На самом деле, ей хотелось повести Макс в кино и оплатить билеты и попкорн, потратить каждый заработные тяжким трудом цент, лишь бы она всегда улыбалась так, как сейчас. — Поэтому… — Мы разделим счёт, — предложила Одиннадцать. Она приблизила к ней насмешливое лицо. — Лады. И, не теряя больше ни секунды, Одиннадцать затаила дыхание и поцеловала Макс, чем не мало удивила и саму Мэлфилд, и вскрикнувшего «Эй!» Хоппера, и чуть не упавшую в обморок Робин. Кожа запылала, точно под неё вкололи жидкий огонь, и чувства, сосредоточенные между лёгкими, взорвались. Макс ошарашено смотрела на Одиннадцать. Поцелуй продлился не дольше трех мгновений, но и этого хватило, чтобы сегодняшний день въелся в память, бесконечно светлый и пахнущий бархатцами и валлотами. Когда Одиннадцать открыла глаза, рывком отлипнув от Макс, щеки возлюбленной горели багрянцем и, будто бы Макс пробежала несколько кругов вокруг школы, её грудь быстро двигалась. — Завтра в кино, — повторила Одиннадцать, не веря, что сделала. Макс смогла только закивать, расплываясь в счастливой улыбке. И она побежала к отцу, счастливая, как та улыбка и сверкание любимых глаз.***
Макс вернулась к Робин и лишь тогда вспомнила, как дышать, и вздохнула глубоко, приводя чувства в порядок. Если бы человек не был столь хрупким существом, от неё бы уже шел пар. — О чем ты хотела спросить? — А, да не важно, — хмыкнула Робин и тут же переменилась в лице. Макс, не прочь бросить на Одиннадцать последний взгляд, замерла. И без того переполненная чувствами, ей казалось, что она сейчас умрет, разорвавшись. Хоппер и Оди удалялись от дома Мэлфилдов-Харгроувзов, но, не дойдя до тротуара, повернули назад, подошли к их клумбам и выволокли оттуда чьё-то тело. — Это… «Какого хрена он умер на нашем участке?», — вопрос столь абсурдный, что лучше бы Макс нервно рассмеялась. Вместо этого она просто смотрела, как Одиннадцать и Хоппер за ноги волочат Стива Харрингтона, не реагирующего на палящее майское солнце и, вероятно, боль в спине, ведь им буквально вытирали асфальт. — Давай это не комментировать, — предложила она. — Только за, — Робин заметила в окне напротив глубоко шокированную полную даму, что закрыла окно шторами и сделала вид, будто ничего не видела. Макс наблюдала, как полицейский и его дочь затаскивают вялое тело на задние сидения и занимают свои места. Вот Одиннадцать оглянулась и помахала ей рукой. Она ответила ей тем же жестом. А когда они скрылись — снова глубоко вздохнула, наклонив голову, и стала тереть налитые краской щеки. Она улыбалась, прикрывая улыбку ладонью. Бакли, соображающая всегда с опозданием, тихо рассмеялась и хлопнула подругу по спине.***
— «Рэмбо» на связи, приём, — Хоппер был так доволен, что решил подыграть мелкому придурку Хендерсону. — «Золотой лидер» на связи, приём, — тут же ответили ему. — «Чарли» справилась, — он бросил на неё мимолётный взгляд. — «Дэнни Зуко» в отрубе. Приём. — Что с «Дэнни Зуко»? Мы слышали крики. Прием. — Потом объясним. Приём. — Почему ты ничего не понимал, а потом понял?! — голос Нэнси. — Живо дай рацию Оди, я должна с ней поговорить! — Она справилась? — Джонатан. — Что там, Боже правый, случилось? — Заканчивайте словом «приём», мои неопытные птенчики, — Хоппер нервно рассмеялся. — Все дома. Приём. — Мы чуть с ума не сошли, прием, — огрызнулся Лукас. — Что значило то «Жги»? — на фоне спросил Майк Дастина. Наверное, тот хитренько улыбнулся, скаля свои жемчужные зубки. — Дастин! — Неудобно вести машину и одновременно говорить с вами. Поэтому пока. Приём, — с этими словами Хоппер потянулся к рации, но она сама отключилась. Одиннадцать улыбалась, как улыбаются настоящие психи или монахи, пришедшие к внутреннему покою и гармонии с самими собой. Он знал, что нужно что-то сказать, да вот ничего на ум не приходило. Минуту он возмущался столь наглой кражей поцелуя, но потом, вспомнив, как сам промышлял подобным в школе, смягчился. И снова разозлился. Уже на самого себя. Одиннадцать, считал Хоппер, ещё мала для подобного. Поцелуи, особенно подростковые и сделанные с любовью, несут в себе смысла больше, чем дурашливый детский «чмок». Такие поцелуи — молчаливый вопрос и ответ. Увы, он понял это лишь когда по-настоящему полюбил, что случилось с ним после тридцати. Затем он вспомнил, как Майк больно часто лез с такими вот вопросами к Одиннадцать, и возмущённо вздохнул. Что ж, будем надеяться на благоразумие Оди и Макс. — Она на тебя так смотрела, — заметил Хоппер. — Будто таяла, как фруктовый лёд. — Да, — сказала она. — И мне казалось, что я тоже растаю. Джим неловко прокашлялся и осмелился сказать: — Но все-таки, больше так не делай. Это, конечно, романтично, мило, но не правильно. Если хочешь поцеловать девушку, сперва спрашивай её разрешения. Или вообще не целуй. Вам рано ещё. Только приложив массу усилий, Одиннадцать не рассмеялась. Одиннадцать кивнула и, довольная, уткнулась щекой в надежное плечо шерифа, чем смутила его ещё больше. У неё была девушка, лучшая девушка на свете, и отец, самый крутой отец из всех. И пусть он занудствует и всячески показывает, как недоволен выбором Оди, она также видела идущие от него волны любви и поддержки. Ведь это именно Хоппер, не церемонясь, выломал дверь. Поступок неправильный, но доказывающий, как он, этот слегка сумасшедший человек, дорожит своей дочерью. — Хорошо, — согласилась Одиннадцать, надеясь завтра снова поцеловать Макс Мэлфилд. Сзади послышались стоны. Тяжёлое тело зашевелилось, и Стив, соображая, где находится, упёрся руками в окно. — Что?.. Где я?.. — Все кончилось, — сообщила Одиннадцать, развернувшись к нему. — Она простила меня. — Кто? А… — он кивнул. — Поздравляю. Уже подъезжая к дому Байерсов, ставшего убежищем на время чрезвычайных ситуаций, Хоппер остановил машину и сказал Стиву, чтобы тот ни словом ни обмолвился о случившемся между ними. Он был готов сдержать обещание. Но Джойс и Нэнси и так знали, что произошло, поэтому Хоппера в любом случае ждала выволочка. Они припарковались рядом с машиной Джойс и направились к двери, перед которой уже ждал Уилл. — Как сыграли? — спросила Одиннадцать. Она поймала себя на забавной и милой мысли, что после слов Макс ей хочется делиться своим счастьем со всем миром, даже если часть этого мира — Уилл, судя по хмурому лицу, вместе с парнями продувшего в эпичной битве против придуманного зла. Однако реальность оказалась еще интереснее. — Мы даже сыграть не сумели. Майк сжёг таверну в самом начале, и, так получилось, что мы все погибли в пожаре, — сообщил он. — А я просил не раскидываться огненными шарами! — Мне казалось, маг обычно ты, — удивился Стив. — Или вы придумали новых персонажей? — Да. И теперь я лидер культа Говорящих Рыб. Одиннадцать читала «Дюну», поэтому тоже, как и Стив, удивилась, ведь Говорящие Рыбы — это императорская гвардия, состоящая из одних женщин. Хоппер вздохнул, мягко оттолкнул младшего Байерса и ввалился в дом. Джойс ждала его с сигаретой между указательным и средним пальцами, Лукас и Джонатан собирали пазл, а все остальные сидели на полу и бестолково пялились в потолок. Но как только друзья переступили через порог, все вскочили. Уилл закрыл дверь. Дастин бросился к Одиннадцать. Джойс выставила перед Джимом сигарету, спрашивая: — Что ты натворил?! — Ничего, о чем стоит беспокоиться, — пожал плечами тот. — Ты врезал Стиву? — Сука, — выругался Джим, за что формально был испепелён всеуничтожающим взглядом хозяйки. — Нужно было раньше вырубать. — Впрочем, — вмешался Харрингтон. — Если бы я остановил вас, боюсь, Оди не решилась прибегнуть к другим способам проникнуть внутрь. Это не сильно помогло, но, по крайней мере, Джойс только фыркнула, снова села и стала ждать более подробный рассказ. Нэнси и Джонатан принесли аптечку и взялись за осмотр лица своего друга, которому, к великому сожалению автора, достаётся больно часто. Одиннадцать и Джим не условились, стоит ли говорить о предфинальном аккорде, и ни один не обмолвился, что Одиннадцать поцеловала Макс. Это только её момент. В конце Майк хлопнул в ладоши, Лукас расхохотался, а Дастин заговорщицки повёл бровями. — Но что это за Робин? — наконец спросил Джонатан. — Робин Бакли? — переспросил Стив. — Да главная сумасшедшая школы. Подождите… — его всего передернуло. — Она же… она же не видела, как вы тащили меня по земле? — О, — Нэнси нажала пропитанной спиртом ватой на ссадину под свисающими на затылок волосами, и Стив взвыл. — Кто-то влюбился? Ты боишься, что она потеряет к тебе интерес после такого? — Нет! Ты о чем вообще?! Я, блин, с ней работаю! Представь, представь, что начнётся, когда я приду в «Ahoy». Робин увидит меня и такая: «Ахой, дамочка, пришла в себя?». Или она всем нашим посетителям будет рассказывать, как бывший король Стив без чувств лежал на лужайке какой-то малолетке, понаблюдав за её любовными разборками! — Да не кипишись, — довольная Одиннадцать подперла рукой подбородок и хитро посмотрела на друга. — Макс использует Робин в качестве скейтборда, чтобы заткнуть её. — Тогда сама за этим проследишь! Все рассмеялись. Одиннадцать внезапно обняла Стива, да так резко, что споткнулась о выпирающую из-под ковра дощечку. Коробочка с кольцом с глухим стуком ударилась острым уголком о пол, покаталась немного и остановилась. Хохот вмиг стих. Стив отодвинул от себя Одиннадцать. Лукас, Уилл, Майк и Дастин грохнулись перед коробочкой. Хоппер медленно повернулся к дочери. Их взгляды, направленные на неё, значили слишком много. — Блять.
