приласкать солнце

от тартальи веяло морем — соленым, раскидистым и темным. таким, что затягивает в свою необъятную пучину корабли, топит безжалостно людей; прячет в своих глубинах тайны и золотые украшения. ещё от тартальи веяло безрассудством, глупым таким безрассудством, после которого по всему телу рассыпаются шрамы и кончаются бинты в аптечке. но безрассудство это было ярким и солнечным, прячущимся в рыжих волосах теплом, будто что-то родное. хотя откуда тарталье знать о тепле. от тартальи также веяло, почти что пахло снегом. правилами. чьими-то резкими духами и кровью. той, что уже не отмывается с кожи и не отстирывается от одежды. прилипшей намертво. тарталья весь, вдоль и поперёк, в разрезе, сзади, спереди, где угодно и как угодно — был фатуи. был жителем снежной. был убийцей. в его голубых, почти что синих, морских глазах не отражался свет; во взгляде не было игривых искр. тарталья был, есть и будет предвестником фатуи. будет чайльдом. одиннадцатым. и это чувствуется — в походке, движениях, его лице. чертовски красивом, хочется заметить. и чжун ли тарталья напоминал о прошлой жизни, о неумолимо утекающей молодости, хотя куда уж там. с тартальей чжун ли было спокойно, было по-другому — будто он вернулся на пару тысяч лет назад, когда ли юэ было другим; когда всё было другим. и когда, возможно, ли юэ и вовсе не было. от самого чжун ли же веяло чернилами, зелёным чаем и горами. веяло ладаном и благовониями. рядом с ним хотелось утонуть в этой притворной безмятежности, почти что натянутой, будто в море, что пеной разбивалось о порт. рядом с чжун ли шелестели листья золотых деревьев и перебегали с места на место камни, трещала фарфоровая посуда и в небе рисовались облака. он был немногословен, но если и говорил, то что-то поистине интересное, увлекательное, и слушать хотелось голос его бархатистый целую вечность. но у тартальи нет столько времени. его шаги сопровождаются звоном моры и плеском синих волн. тарталья молод, энергичен и весел. он знает, чего хочет и знает, что хотят от него. и был, наверное, китом — тем, что с незапамятных времён поёт грустные серенады о прошлом в заоблачном пределе — и кажется здесь, в гавани ли юэ, чем-то таким, чужеродным и странным. скованным. но от этого не менее прекрасным, разумеется. чжун ли зарывается ладонью в его всполохи волос — мягких, рыжих, что будто листва местных деревьев гинкго — и улыбается узким прищуром своих раскосых глаз. и если тарталья кит, заполняющий своей аурой все пространство, что не протиснуться рядом, то чжун ли — дракон. с золотой чешуей и длинными усами. и дракон он хитрый, улыбчивый, с игривыми искрами во взгляде. обманчивый. потому что жил несколько тысяч лет и потому что видел таких, как тарталья, тоже несколько тысяч. губительных в своей юношеской энергичности и целеустремленности. но в этом их шарм, их обаятельность, и чжун ли, живши на этом свете столько лет, и стольких, таких же повидав, всё равно ведётся в тысяча первый раз. и, черт возьми, не жалеет. не сейчас. тарталья отдаётся ему весь, без остатка, но и берёт столько же, если не больше. он горяч, юн, и несмотря на его безрассудство, тарталья был умным и находчивым. помимо того, что он знал, чего хочет, он также знал, как это получить. и это было чертовски горячо — то, как тарталья работал. в банке северного королевства, на поле боя, в постели. тарталья горел весь, целиком и полностью, и обжигал собой чжун ли. но тянуться к нему руками, обтянутыми тканью перчаток, всё равно хотелось. очень-очень. и чжун ли тянулся, вновь обжигался, и всё равно продолжал. снова и снова. он был чертовым архонтом, драконом, консультантом в похоронном бюро, кем угодно. и чжун ли мог позволить себе обжечь ладони в попытке приласкать солнце. первый раз за шесть тысяч лет своей невесёлой жизни, сокрытой в тени, ему хотелось выйти на свет. погреться под лучами солнца. и почувствовать тепло, исходящее от жителя утонувшего во льдах государства. и чжун ли чувствовал тарталью всего. тот имел привычку стягивать с него перчатки зубами, чтобы — кожа к коже, теснее, горячее, ближе, больше. и чжун ли давал ему то, что юное тело требовало. и получал то, в чем нуждалось его, измотанное тысячами лет жизни. тарталья был похож на всех прошлых любовников и любовниц чжун ли и непохож ни на кого одновременно. тарталья был сверхновой, что вот-вот взорвется, а потому пробовать его нужно было сейчас, всего, целиком и сразу. и тарталья не был против. что-то такое, таинственное и терпкое, привлекало его в чжун ли. он был загадкой, которую хотелось поскорее решить, но всё никак не получалось. чжун ли будто знал всё и знаниями своими не жадничал, отвечая на все вопросы, что ему не задай. вот прям все-все, и даже больше расскажет, если вовремя не заткнуть. поцелуем, например. за чжун ли тянулся аромат книг и старинных свитков, а ещё запах сажи и щёлочи. тянулся шорох страниц и перестук подставок под кисточки. за чжун ли бежала сама смерть, да всё никак не могла догнать. а он и не убегал — будто наоборот шёл ей навстречу. так говорила ху тао — хозяйка похоронного бюро, в котором чжун ли работал, и его непосредственная начальница. она тоже была молода душой и телом, но никак не разумом. и глаза её, красные, подобно боярышнику, смотрели внимательно, изучающе. она будто видела больше, чем кто бы то ни был, и словно именно она — ху тао — отгоняла от чжун ли смерть. и играла с ней после в карты у себя в кабинете. ху тао была так же загадочна, как и чжун ли, и тарталья не знает, кто у кого учился. он долго разглядывает цветы сливы на ее шляпе, и долго вглядывается потом ей в глаза. их, таких ярких, будто застилала пелена, и вот в ней-то и пряталось что-то такое, пугающее своей невинностью. ху тао была мила и страшна одновременно, ее копье точно и остро било в цель, прокалывало насквозь, и со словами она обращалась также умело, как со своим оружием. ху тао задавала вопросы колкие, ехидные, и не велась на холод моря во взгляде тартальи. не боялась. ни крови, что не оттиралась от кожи, ни маски фатуи, отодвинутой от лица. она сама была этой самой кровью перепачкана, с ног до головы, и уже не пыталась ее оттереть. чжун ли же смотрел на тарталью иначе, чем ху тао. и не боялся его он иначе. будто просто знал. не видел, не догадывался, не предчувствовал. знал и всё тут. знал, какой тарталья на самом деле, на что способен, что из этого «способен» действительно может воплотить в жизнь. здесь и сейчас. в гавани ли юэ, где пахнет солью и рыбой, деньгами и контрактами, правилами и дорогими духами. в гавани ли юэ, где поодаль стоит одинокий дом, докуда не доносятся шумы и ароматы благовоний. где шумы совсем иные и ароматы приятнее. где чжун ли смотрел на тарталью так, как никто другой. смотрел янтарём своих глаз слишком покровительствующе, слишком горячо и холодно, слишком слишком, в самом деле. где чжун ли проводил ладонью по чужой щеке, волосам, уползал пальцами под форменную рубашку. красную. и где во взгляде тартальи вспышками появлялись блики-искры. здесь было по-настоящему спокойно, умиротворенно, и лишь ветер шелестел золотыми листьями, и заходящее солнце смущало краснеющий небосвод. тарталья улыбается, как никогда не улыбался до этого, и прячет её — эту улыбку — где-то в районе шеи чжун ли.