Нравится?
14 июля 2022 г., 15:04
Он знает… Знает ли Джонни хоть что-то, и понимает ли сам то, что знает?
Задаëтся этим самым вопросом каждую ночь, когда уходит из дома по собственным делам, бросая на произвол судьбы того, кто сейчас плачет и чуть ли не изрыгает от негодования и обиды собственные внутренности вперемешку с любовью. Кровь заводила, сносила всю чëртову башку напрочь, как не справилась бы лучшая двустволка.
Шрамы на теле скрипели от его крови, заставляя кровь Колбая бурлить, искрить и рьяно возить ещë дозу спирта по организму. Каждый вздох раздражал, отдавался шумом в ушах, и парню казалось, что даже в такие моменты Рома делает всë это нарочно.
А это значит, что пора устроить трëпку.
Джонни знает, что делает, сжимая рассечëнные запястья залитого слезами Романа до кровавых отметин на тонкой коже. Знает, на что идëт, довольно скалясь кудрявому пацанчику прямо в шею. Любвеобильно, но так жестоко и беспристрастно он хватает голубоглазку — как выразился бы он сам — за шею, за плечи и, улыбаясь почти по-хищнически, прижимает его к холодной плитке ванной. Собственная голова ходит кругами от ласковой дрожи под сильными руками Колбая, от высокой дозировки алкоголя в организме, что растекается теплом по венам. От восходящего чувства личного превосходства — тоже. — Прекрати, — этот голос будто бы звенит в ушах, отдается звуком ломающегося тонкого льда, по которому сейчас прошëлся; льда, который сейчас смотрит прямиком в глаза Джонни. Непонимающие, залитые частично ледяной безразборной безнравственностью, частично — обжигающе-огненным игнорированием. Не понимая, чего от него хочет Рома, тот, увядая в противно-вязком ощущении собственной победы, лишь выдыхает с негромким смешком. — Прекратить? — Голова болит, ходит кругом, а недавний спирт — яд — разливается в черепушке словно в пустом бокале, заставляя гордыню и себялюбие раздуваться до размеров гигантского пламени, — Но что мне за это будет, дорогой? Вот и не думал же кареглазый, что его язык будет заплетаться, а тело пошатываться так, что придëтся припасть к самому уху Ромы и тихо, угнетающе мурлыкать, чуть ли не унижая того всем своим существованием. Сдавливать весом, напирать под тяжестью собственной гордыни и физического облика. Слова же Колбая выделял отчëтливо, ярко и так насмешливо, что сам уж было подумал, что смерть для Фильченкова была бы более благосклонна, нежели всë это оскорбительное-душещипательное. Рома же так любил веселиться, смеяться над Джонни когда-то, а сейчас он дрожит, испуганный и побледневший от того, что Колбая скрежет зубами над его шеей. Доверие, сострадание, любовь — кому нужно это сейчас, в век холодных сердец и разгорячëнных умов?Кому, блять, это нужно?
Явно не юноше, что сейчас тяжело вздыхает и лишь немного приподнимается, руками сильнее вжимая Фильченкова в стену не по своей воле. Или по своей?.. Но Джонни не хочет думать или задавать вопросы себе самому. Это слишком тяжело, а в пьяном сознании все очень плохо прогоняется. — Прекрати, пожалуйста, мне больно, — и снова Колбая слышит этот навязчивый, дрожащий тембр, и это распаливает гнев. Внутри кипит праведная ярость, но парень лишь фыркает, приоткрывая глаза. Чужие холодные и такие жалостливые глаза смотрят на него из-под тонких бровей. Сам взгляд Джонни затуманен, но всë ещë фактически осознан. Последние слова Романа уже плывут в ушах, и все эти жалкие просьбы только сильнее злят, провоцируя ударить сильнее, сжать руки больнее, унизить, обозлить, расщепить на атомы этого ебучего засранца. — Ты не расслышал мой вопрос, малыш? — ненавязчиво тот добавил последнее словцо, умышленно-злобно прикусывая собственную нижнюю губу, — или мне его повторить? Колбая вздыхает полной грудью; тяжело, неравномерно. Кислород опьяняет почти также, как чëртова водка, а призвук крови в воздухе лишь раззадоривает. Рома что-то тихо мычит себе под нос, пока тëмные глаза осматривают тело и одежду другого паренька. Кровавые порезы сверху многочисленных шрамов красуются практически на самом видном месте, а кровь тонкой каплей стекает вниз по запястью, заезжая и на руку Джонни. — Тогда я задам другой вопрос, — сквозь сжатые зубы прошипел Джонни, кажется, напугав Романа до тремора конечностей, сбитого сердцебиения и онемения пальцев, — Что это? Тут же успокаиваясь даже внешне, благосклонно Колбая разжимает тонкое бледное запястье, а затем хватает руку под локоть, поднимая ранение на уровень глаз. Вопросом Джонни не задавался, в принципе, никаким. Ему и не нужен был какой-то вопрос, чтобы понять, что происходит между ними, и почему в этой комнате воздух заряжен страхом и агрессией. Собачьими качествами. Но сейчас эта псина скулит, виновато опуская свои голубые глаза в пол. Колбая отпускает этого парня, видя, что тот плавно сползает вниз по стене, присаживаясь на корточки.Блять, что всë это значит?
Где-то в горле встаëт неудобное чувство, издалека напоминающее вину. Но это лишь то, что колет душу пару минут, а затем пропадает, усмиряя безграничную агрессию. После накала эмоций в его башку снова толкается доза эндорфинов, полученная слишком лëгким путëм — алкоголем. Опираясь одной рукой о стенку, Колбая, даже немного улыбаясь, садится напротив худощавого паренька, и одним движением приподнимает его подбородок. Глаза Ромы налились слезами, и Джонни многое не понимает. Сейчас он смотрит в эти отчуждëнные, голубые глаза, и понимает — это и есть любовь. Уебищная, ублюдская, но та, которую Джонни привык проявлять. — Знаю, но, — вздыхает тот самодовольно, и стараясь улыбнуться бы так, чтобы добродушно, но немного и хищно, — мне нравится. Делай так почаще.***
В голове не осталось совершенно ничего кроме пары мыслей. Мыслей о том, что виски был достаточно неплох, но пивас всë же зашёл бы ему лучше. Что балкон слишком холодный, сигареты слишком лëгкие, а Рома - слишком тихий. Заебавшийся, скорее всего, от постоянно напряжения и отсутствия желания что-то делать, Колбая перебирает в руках красивую пачку с выгравированным названием — «Chapman». Те, что каждый раз вызывали оскомину во рту, сладкие, пахучие и лëгкие. Вишня – вот что ассоциировалось напрямую с Фильченковым, и каждый раз, затягиваясь, тот прочищал свою глотку, в которой снова затисалось какое-то странное чувство. То-ли вина, то-ли самокопание, ненависть и отторжение, что снова вызывало лишь яркий гнев.В рот он это все ебал...
Только закрыв глаза и оперевшись локтями на балкон, Джонни высовывается из него, вдыхает свежий ночной воздух, ловко, почти не дрожа, вытаскивает сигарету из пачки и сжимает ту меж губ. Из кармана показывается зажигалка, и с характерным щелчком показывается маленькая струйка огня, опаляющая кончик табачного изделия. Вдох – и снова в горле это чувство, заставляющее даже слегка трезвеющее сознание вести мысленную активность. Выдох — и на губах оседает сладкий вкус вишни, но такой приевшийся, что он не может ассоциироваться ни с кем кроме голубоглазки. Вдох за выдохом, и сигарета медленно и равномерно прогорела, характерный запах осел на шмотках, а телефон лишь негромко брынькнул. На экране высветилось сообщение с примерно таким содержанием: «у нас есть литр водяры». Этого больше чем хватило, чтобы пальцы набрали сообщение о том, что Колбая уже выдвигается. Яркий экран телефона погас, сигаретный окурок выкидывается с балкона, оставляя в воздухе искры и пепел. Футболка, тëмная и плотная, с рисунком на груди, снимается с тела Джонни и падает на стул. Лежит небрежно, и это немного раздражает. Быстрыми шагами он направляется к шкафу, берëт первую попавшуюся вещь, накидывает на себя и направляется в ванную. Без стука. Дверь открывается с тихим скрипом, а парень направляется к небольшой раковине и открывает холодную воду, набирает немного в руки и хлопает ей себя по лицу. В душе что-то слегка потеплело, и потому парень решил проигнорировать что-то происходящее вокруг. Эта теплота слегка греет и усиливается при мысли о том, что сейчас стоит уйти и оставить Рому наедине.. наедине с собой. Как останется и Джонни. Пусть вокруг будут красивые девки, пацаны, но.. это всë не то, и никогда не будет являться.Ромой.
Тем, кто ждëт возвращения Джонни, возможно, немного испуганным, нервным и непослушным. Тем, кто дорожит им и хватается за возможность быть с ним. Лицо Колбая невозмутимо, а чувства непонятны. Умывшись, тот быстро почистил зубы, а затем просто вышел. И вот - метр до двери. Джонни быстро обувается и, вздыхая сквозь сжатые зубы, от обжигающе-больного осознания собственного вреда, останавливается. — Извини, Рома. Я люблю тебя. И такие тяжелые слова просто расплываются во мраке ночного коридора. Дальше лишь закрывающаяся дверь, несколько пройденных километров ночных улиц, алкоголь, уже не действующий на организм, наигранный смех и попытка избавиться от сковавших мозг тяжелых мыслей.***
Время идëт, а ночь уже подходит к завершению. Джонни неспешно идёт к дому. В его губах показывается ещë одна сигарета, вишня плавит организм похлеще алкоголя. Немного напрягаясь, Джонни выкидывает на половину недокуренную сигарету и поднимается вверх по лестнице подъезда, тяжело дыша. А затем - просто вваливается в квартирку. Его приветствует лишь тишина. Верхняя одежда скоро оказывается на полу, но футболки, в которой парень разгуливал совсем недавно, на стуле не было. Хмыкнув под нос, тот заваливается на кровать и прямо, насколько может, спрашивает: — Ты снова взял мою футболку? — А затем улыбается, немного придвигаясь к худощавому телу парнишки в его футболке. Вишня, табак, мыло с ванилью – все отдавало запахами по носу, слегка кружа голову. Голубоглазый снова дрожит, и неясно, отчего на этот раз. Тихо мяукает виноватое «да», и содрогается сильнее, на что Колбая лишь вздыхает, и, улыбаясь, прижимает к себе кудрявого парнишу, утыкаясь в его волосы, и, в целом, целиком наслаждаясь именно этим моментом.И вот, всë как обычно.
