Добрым утро не бывает

      — Если что-то будет нужно, обращайтесь, — заученно тараторит перепуганная девочка и улыбается так широко и старательно, что Чуя беспокоится за целостность кожи её лица. Он тоже приподнимает уголок губ, хотя сил совершенно нет, и прикрывает дверь, а за ней, может поклясться, слышит облегчённый выдох. Разумеется, хозяев отеля предупредили, кто именно будет у них «отдыхать».       Чуя не слишком любит столицу, но есть рабочие вопросы, которые без его участия не решить, а потому визит в Токио скорее вынужденный, чем приятный. Он должен признать, сервис здесь лучше, чем в Йокогаме: что есть, того не отнять.       Портфель летит в кресло, любимый плащ Чуя бережно развешивает сушиться. С волос течёт, а макушка нетронута первой октябрьской грозой только благодаря шляпе. За панорамными окнами во всю чертят небо молнии, грома, спасибо прекрасной звукоизоляции, совершенно не слышно, как и других внешних звуков, и Чуя наслаждается долгожданной тишиной. Лениво расстёгивает рубашку, притушивая парой хлопков свет, и набирает сестрице, уложив планшет на сгиб диванного подлокотника.       — У тебя всё в порядке? — слышит вместо приветствия и усмехается открыто чужому беспокойству. — Уж прости, — изящно хмурится с экрана лицо сестры, — кто ещё поволнуется о тебе!       — Только ты, — фыркает Чуя, ослабляя ремни портупеи и стаскивая оружие. Кидает рубашку куда-то к портфелю, шлёпает босыми ногами туда-сюда по комнате.       — Как всё прошло? — деловито интересуется Коё, подкладывая руку под щёку. Уже наверняка дома, волосы распущенные, а на лице следы от маски — готовится ко сну. Ещё бы, в такой час.       — Идеально, — не преуменьшает Чуя, стягивая перчатки и стаскивая тугую резинку с волос. — Давай быстренько, я буквально на минуту.       — Да ты же весь вымок, — качает головой женщина, и снова её брови сходятся к переносице. — Не вздумай заболеть!       Чуя примирительно помахивает ладонью, падая на матрас. Признаётся, подпирая голову обеими руками, как делал лет в пятнадцать, слушая истории по вечерам:       — Устал ужасно.       — Скорее ложись отдыхать, милый. Сегодня наверняка был трудный день, — мягко улыбается Коё. — Скоро ты вернёшься?       Чуя, прикинув, отвечает туманное:       — Надеюсь, послезавтра. Как там малышка, сестрица? Ты говорила, она делает успехи.       — Снежный демон капризнее Золотого, — разочарованно поджимает губы сестра и тянется к трубке. Выпускает колечко дыма и наклоняется к камере: — Тебе не кажется, что у меня стало больше морщин?       Чуя смеётся, щурясь, и быстро мотает головой с уверенным:       — Ты прекрасна, как и пять лет назад. Или ты переживаешь, что война со способностью девчонки заставит тебя поседеть раньше времени?       — О, после ваших с Осаму игр на моих нервах мне ничто не страшно! — грозит Коё пальцем, и Чуя на миг мрачнеет. Он уже перестал невзначай уточнять, не слышно ли что о Дазае Осаму. После смерти Оды и побега его бывшего напарника из Мафии прошло уже почти два года. Чуя перерос депрессии и навязчивые мысли, Чуя в состоянии рассуждать здраво — ему, в конце концов, уже больше двадцати лет. — Он не объявлялся? — спрашивает почему-то сестра, и взгляд её тоже темнеет. Она знает Осаму ещё дольше Чуи, с раннего его детства. И она тоже скучала, наверное, скучает и до сих пор. Чуя качает головой, и Коё улыбается ему утешающе. Осаму в прошлом, их отношения в прошлом, их партнёрство в прошлом. Это принимать куда легче, чем Чуя представлял себе. У каждого свои дороги. — Огаю что-нибудь передать, дорогой?       — Нет, — пожимает плечами Чуя. — Я сам ему завтра позвоню. И тебе наберу утром, как выйду, ладно, сестрица?       Коё принимается счищать лак с ногтей, и Чуя почти чувствует знакомый запах огуречного лосьона.       — Привези мне нэко, будь добр. Какую-нибудь в шарфике.       — В шарфике так в шарфике, — кивает Чуя и наклоняется к планшетке через журнальный столик. — Доброй ночи?       — Доброй ночи, — кивает Коё, и экран, задержав на секунды её улыбку, гаснет, сменяясь заставкой. Чуя выключает всю технику, убеждаясь, что глушилки работают на ура, и уходит, наконец, в душ с чувством выполненного долга. Он планирует просидеть в ванной до утра, о да-а… Ну, или ближайшие два часа. Как минимум.       ***       Будит Чую, к его несчастью, не звонок будильника и даже не привычка вставать в определённое время. Его будят чужое сосредоточенное сопение и мягкие кошачьи шаги, тихие, но не бесшумные.       Чуя в одних боксёрах, и Чуя знает, что под подушкой у него нож, а на тумбочке — ствол. Ещё Чуя знает, что ни то, ни другое не нужно ему, ведь достаточно мысленного щелчка, и способность раздавит любую блоху, которая рискнула влезть в его — пусть временную — спальню.       Время около пяти утра, и Чуя медленно приоткрывает глаза, глядя в упор в оконное стекло. Рассвет уже занялся, но тучи съедают большую часть солнечного света. В стекле Чуя ловит тень отражения и безошибочно определяет, где незваный гость сейчас замер и настороженно прислушивается.       Он поднимается лениво и потягивается. Торопиться уж точно некуда…       Большие жёлтые глаза распахиваются неестественно широко за секунду, и фигура резко разворачивается. Щёлкает затвор.       Чуя сонно осматривает потревожившее его спокойствие существо и выгибает рыжую бровь, спуская ноги с кровати.       — Замрите, или я убью вас, — серьёзно, но неубедительно просит высокий — даже скорее длинный — юноша в маске на нижнюю половину лица с потрясающе пушистыми белыми волосами. Кожа на открытой части лица грязная, а прядки ближе к чёлке слиплись. Пальцы на оружии уверенным, жёстким хватом.       — Полегче, — приподнимает раскрытые ладони Чуя, не внимая угрозе и всё же поднимаясь.       — Мне не нужна ваша жизнь, — сообщает юноша ломающимся, дрогнувшим голосом. Оружие держать его научили, а вот отстреливать живую мишень — очень вряд ли.       — И что же тебе нужно в таком случае? — Чуя даже не пытается выглядеть напуганным, это смешно. Если светлокудрое чудо знает, кто именно перед ним, угрожать ему оружием — верх глупости. Если же не знает… Должно уже понять по реакции, что с выбранной целью что-то не чисто, раз нет немедленной визгливой паники, какая случается у богатых сыночков и дочек, занимающих подобные номера в отелях Токио.       — Я заберу деньги и уйду, — указывает глазами на сумку Чуи юноша. Если бы он был у Чуи в подчинении, Чуя велел бы поработать над актёрской игрой — уж очень явно мальчик нервничает и очень неумело скрывает это. — И никто не пострадает.       — Уверен? — хмыкает Чуя. Замечает, пожимая плечами: — А если я не захочу отдавать тебе деньги?       И незамедлительный ответ:       — Я застрелю вас.       Чуя снова пожимает плечами, указывая на сумку в почти приглашающем жесте и принимается одеваться. Надо отдать пареньку должное, глаз с цели он не сводит, даже когда обшаривает портфель.       — Ну как? — Чуе почти смешно. Он уже понимает, что дело пахнет обыкновенным ограблением, а не очередными шпионскими играми, и удивление на полускрытой мордашке тоже довольно комично.       — Ничего… — шепчет себе под нос парень. У Чуи и правда ни гроша с собой — даже кредиток нет, даже бумажника. Он без документов и денег, с одной единственной копией удостоверения работника Порта, которая в папке среди документов чисто на всякий случай. О его приезде и его внешности там, где должны, знают и без лишних бумажек. Голос у юноши снова от нервного напряжения грубеет: — Лекарства, бинты, ценные вещи, крепкий алкоголь?        Чуя выгибает вторую бровь тоже. Сестра всегда смеялась над подобными его жестами. Это что ещё за набор бывалого кутилы?       — Глазные капли, — он разводит руками снова, указывая на тумбочку. Хотел закончить на счастливой и драматичной ноте с проваленным поиском денежных средств, но теперь его мучает чистый человеческий интерес. Это что это у нас здесь происходит, а? — А в мини-баре пусто. Ничего крепче минералки в холодильнике.       — Даже часов нет? — и глазки уже почти жалобные. Чуя, поджимая губы, качает головой. Ну как обидеть такое солнышко?       Рывок короткий и быстрый — быстрее, чем любое существо на земле, ведь даже самое быстрое животное будет подвержено большей силе трения. Пальцы на челюсти у самого горла и рука поперёк худого тельца. Нервический щелчок курка, но поздно.       — Не дёргайся, — велит Чуя с ухмылкой. Медленно сдавливает челюсть, которая под тонкой кожей прощупывается пальцами, как и острый кадык, перекатывающийся в ладони. — Поставь на предохранитель и бросай на пол, эта игрушка тебе не понадобится.       Скрашенный ковром глухой металлический стук. Хрип.       Чуя разжимает пальцы, оставляя их на горле чисто символически. Чужая худоба — до выпирающих рёбер — испугает кого угодно. Если бы Чуя так выглядел, он бы сошёл за воришку тоже.       — Ты же труп ходячий, ты понимаешь? — звериная усмешка. Чуя мог бы написать книгу в картинках «Как напугать человека тоном голоса». Но Чуя не писатель, Чуя — мафиози. — Последнее желание? Чур пощады не просить, всё равно придушу.       Судорожный «глоть». Отчаянное:       — У-убивайте, — и Чуя с удивлением смотрит в светлый затылок снизу вверх. Что, даже без сопротивления? Шёпот: — Только помогите. Можете, пожалуйста? Времени… Времени очень мало…       — Э? — у Чуи глаза лезут на лоб. — Парень, а ты не сумасшедший часом? Тут, говорят, психушка рядом.       Встаёт солнце, минутная стрелка медленно ползёт к десяти, и Чуя видит в настенном зеркале себя, выглядывающего из-за плеча мальчишки — подростка, вероятнее всего.       Неплохое начало рабочего дня…       — Я нормальный… — загнанно шепчет мальчишка и судорожно цепляется слабыми пальцами за руку Чуи, которой тот держит его поперёк живота. — Просто… Одному очень близкому мне человеку нужна помощь. Раз уж вы меня убьёте, он погибнет тоже! Пожалуйста!       Чуя выпускает его, чуть отталкивая назад, в сторону от пистолета. Замечает: нескладное существо едва держится на ногах, а одежда — пижама отеля, натянутая наспех под глухую куртку. Босой, маска из отреза ткани. Грязный. В больших глазах едва что не слёзы.       Чуя напряжённо хмурится и прислушивается к себе. Арахабаки молчит, не урча недовольно.       — Да ты не врёшь, — задумчиво замечает Чуя, потирая подбородок и на всякий случай преграждая раннему гостю путь и к его, и к своему оружию, и к входной двери, понадеявшись, что в таком состоянии в окно с двадцать девятого этажа он не сиганёт. — Близкий человек, говоришь? Ну раз я заикнулся про предсмертное желание, пусть так. Замри, одно движение — и я прикончу тебя на месте, ты даже понять не успеешь.       Чуя благотворительностью не славится и не прославится никогда, как и гуманностью. Говоря грубо, ему дико скучно в подобных командировках, где никогда не случается ничего выдающегося. Особенно в Токио. А прятать сейчас труп — та ещё морока. Скинуть бы его где с крыши, раз уж обещал прибить… А ещё терпеть потом эти разглагольствования Мамото-самы несколько часов кряду. Ужас. День обещает быть чертовски скучным, а он уже без настроения. Планировал ведь в кои-то веки поспать часов до девяти…       Ему хватает пары минут, чтобы полностью одеться, а мальчишке — чтобы понять, кто перед ним, потому что он не может не увидеть, что именно за бумаги Чуя извлекает нарочито медленно из портфеля, чтобы переложить во внутренний карман пиджака. Вот и познакомились… Хотя нет.       — Тебя как зовут? — походя уточняет Чуя и поясняет на непонимающий взгляд: — Я обычно спрашиваю имена у тех, кого планирую в ближайший час лишить жизни, так что…       — Я Ацуши, — тихо выдыхает мальчишка, и он действительно чертовски слаб — это Чуя замечает, когда, проходя мимо, задевает его локтем, и он едва не падает навзничь. «Ну и что за хрень?» — думает Чуя, скептично осматривая нового «знакомого». Радости привалило, вот же… Тц. Будет у него хоть одно спокойное утро? Вот сестрица и босс наверняка ещё спят… Хотя нет, босс вряд ли ложился. Возится где-то у себя с бумажками под болтовню Элис.       — Ну веди, Ацуши, — усмехается Чуя, заправляя ствол в кобуру. — И сними уже эту тряпку, тебе всё равно не жить.       — К-куда вести? — мямлит Ацуши, распахнув глаза и послушно стягивая ткань до подбородка.       — Как куда? — закатывает глаза Чуя. — Тебя-то я убью, а кто мне скажет, где этого твоего человека искать? Веди, говорю.       И Ацуши действительно ведёт.       «Безмозглое существо…» — ворчит про себя Чуя. Ну вот как можно незнакомца, который едва тебя не убил уже дважды и скорее всего убьёт в будущем, вести к близкому, вдобавок, нуждающемуся в помощи? — «От отчаяния он что-ли крышей съехал?»       Номер из самых дешёвых, на пятом этаже, с пометкой «не беспокоить», которая изначально была, скорее всего, «уборкой», потому что у порога сложены стопкой использованные полотенца предыдущих хозяев, которые ещё не унесли.       Ацуши стучит, и дверь отпирается тут же изнутри. Чуя толкает мальчишку вперёд так, что тот валится на тумбочку для обуви, а после прижимает палец к губам широко распахнувшей глаза девчонки. Ацуши сжимается под её мечущим молнии взглядом и смотрит очень виновато. Чуя чувствует, она, в отличие от мальчишки, вряд ли эспер, и это странно. У них какое-то разношёрстное ОПГ. И очень глупое. Ну что за непрофессионализм… Любого своего подчинённого Чуя бы пристрелил на месте за такую тупость. Напомните, зачем он влез в это? Ах да. Ему ведь было неимоверно скучно, и его уже разбудили.       — Что у вас за шум? — хрипло интересуется ещё один очень юный, но грубый голос из ванной комнатки, и Чуя запирает за собой дверь, за шкирку поднимая Ацуши на ноги и небрежным жестом отводя в сторону выхваченный девчонкой из-за пояса нож. — Гин, он что-то принёс?       — Принёс-принёс, — заверяет Чуя, толкая ногой хлипкую дверь, и тут же перехватывает охваченной красным свечением рукой взметнувшиеся петли чужой способности.       Да что за кучка, один обессиленный, вторая человек, а этот вполне себе готовый к обороне. И не выглядит особенно страждущим, как, собственно, и девчонка.       Но Арахабаки урчит внутри — Чуя чувствует яркий запах крови ещё с порога.       Токио — город, менее наполненный преступностью, чем Йокогама. Но всё случается.       — Полегче, — наматывая на руку вибрирующие чёрные ленты, посмеивается он, проходя в ванную и сталкиваясь с типичным подростком из ужастиков — чёрная одежда, белый воротник, белое лицо, чёрные круги под глазами и чёрные волосы. А, ещё руки в крови. Не хватает окровавленного ножа. Наверное, уже спрятали… Анекдотично. — Что у нас тут?       — Вы кто? — чудовищно хрипит черноволосый мальчишка. Ацуши просовывает в проём голову и шепчет, сверкая влажными глазами:       — Рю, я всё объясню!       — Я велел тебе быть осторожнее и никому не попадаться! — зло рычит «Рю», но не двигается с места. Явно напряжён тем, что Чуя так пренебрежительно обращается с его способностью, и явно умеет ей пользоваться. Но не виртуозно, увы, иначе верно расценил бы силы.       — Хватит, — тянет Чуя, и ему уже чертовски интересно, что же здесь происходит, в конце концов. Он машет рукой прогоняюще: — Отойди, пацан. Кого ты там прячешь?       «Рю» щерится, но Чуя небрежно смахивает его с пути толчком руки вместе с развевающимся плащом, и подросток скатывается на пол под вскрик девчонки и оханье Ацуши.       В образовавшейся на секунды яркой тишине отчётливо слышно тихое и прерывистое:       — Как тесен мир…       И Чуя громко чертыхается, склоняясь над ранее скрытым от его глаз телом сплошь обмотанного бинтами мужчины.       ***       Карие — коньячные, как любила говорить сестра — глаза распахиваются около девяти часов вечера. Чуя наклоняется над своей постелью, куда после уговоров позволил уложить «страждущего», и сухие губы шепчут, кривясь в знакомой усмешке:       — Я всё же умер, да?       — К несчастью, нет, живучая зараза, — отзывается Чуя лениво. Он уже успел навести шума и решить все свои вопросы, а ещё попытать немного детей.       — Тогда почему я вижу ангела? — ухмыляется мужчина, и Чуя толкает его в бок, наслаждаясь последующим болезненным стоном. — Чу-у-уя, ты меня не любишь… Для чего я выжил?       — Вот и мне интересно, — вздыхает Чуя, — на что мне такая радость. Ну здравствуй, Осаму.       Дазай смеётся, морщась от боли, и оглядывает комнату, приподнимаясь на дрожащих руках. Явно становится спокойнее, едва замечает, что в креслах и на диване свернулись в клубочки даже заботливо укрытые пледами подростки.       — Уже успел нажаловаться на меня «папочке»?       Чуя кривится и снова толкает его в наиболее здоровую часть туловища. Потом признаёт:       — Не успел ещё, — и ядовито добавляет: — Пока только «мамочке», так что готовь свою башку, тебе оторвут её в ближайшее время.       — Она рвала и метала? — совершенно буднично интересуется Дазай, будто не у него лишняя дырка в животе и не ему только что обещали кары небесные в виде сестрицы.       — Она рвала и метала, — подтверждает Чуя с удовлетворением, вспоминая, какими словами аристократичная женщина изъясняла своё мнение пару часов назад, пока Чуя во второй раз промывал рану, спровадив детей отмываться, чтобы «не разносили тут грязь и вонищу». Осаму улыбается почти хитро, и Чуя дал бы ему по лицу, если бы не знал точно, что вот это всё его бывший напарник спланировать ну никак не мог.       «Вот это всё» — это спонтанное действие самого Чуи, совершенная перепуганность мальчишки-Ацуши и неудачный заказ, обернувшийся для Дазая, собственно, упомянутой выше лишней дыркой в животе.       За прошедшие почти-что-сутки Чуя успевает узнать чертовски много.       Предысторию во многом додумывает сам, опираясь на сумбурный рассказ детей (ну, ладно, не совсем детей), и заключается она в простом факте: после ухода из Мафии Дазай, промышляющий до этого лишь жестокими убийствами и планированиями этих убийств, продолжил это дело в одиночку, а после подобрал где-то близнецов Акутагава — девочку, Гин, и Рюноске, парня с чёрной способностью, которого Ацуши звал «Рю» — и мальчишку-оборотня, которого как раз пару месяцев назад засекла в предместьях Йокогамы Мафия.       Чуя, не знай он всех «прелестей» своего недоврага, был бы восхищён его способностями: прятать больше полутора лет троих подростков под самым носом у Порта, при этом у этого же Порта уводя хлебные заказы на убийства, и нигде не спалиться, кроме одного случая… Дазай — это Дазай. Других обоснований Чуя себе найти не может.       А в Токио не так уж и мало преступности, как он думал до этого. Смотря с чем сравнивать, конечно, но всё же. Иначе не объяснить, что последний заказ закончился для Осаму подобным образом? Либо же он позволил себя подстрелить, но тогда почему так перепуганы были дети? Не ожидали? Он их не предупредил? Растерялись?       Унеся ноги на пару с полубездыханным телом наставника, три подростка каким-то образом (каким-каким, по наружной стене в открытое окно) проникли в освободившийся с вечера номер, где недобросовестная обслуга отложила «на завтра» уборку, и спохватились, что совершенно не имеют средств для оказания первой помощи, а умеет это делать вообще только старший Акутагава. После чего Ацуши и оказался на пороге недавно занятого номера, где остановился по словам болтливых охранников кто-то достаточно богатенький, ведь к нему так подлизывался директор.       — Я бы придушил твоего мальчишку, — хмыкает Чуя, косясь на тревожно сопящего Ацуши под боком у напряжённо и чутко спящего Рюноске.       Осаму чуть улыбается, снова опускаясь на подушки и резонно замечает:       — Не придушил ведь.       Чуя молчит, смотря в окно на алый росчерк облака на чистом синевато-голубом небе. Запах крови раздражает его, как и тупое ощущение чужого взгляда примерно себе в плечо, хотя Осаму наверняка разглядывает его лицо. Они так давно не виделись…       Становится тошно, и Чуя жалеет, что бар правда пуст, как он и сказал Ацуши утром.       — Что ты планируешь делать? — Осаму говорит тихо и серьёзно, без своих привычных шуток, хотя по нему тяжело сказать, когда он вообще бывает серьёзен. Чуя, хоть и знает его лучше кого-либо, не всегда понимает все его тона и оттенки. Глупо отрицать даже самому себе, что Осаму при должном желании обведёт его вокруг пальца.       — Планирую связать тебя и на блюде подать «папочке», — кривит губы Чуя, хотя колкость не выглядит уместной с учётом посыла предыдущей фразы. — И подло воспользуюсь тем, что ты не в состоянии сопротивляться. А детишек твоих прихвачу с собой в качестве трофея. И будешь ты вылизывать мои туфли до конца своих дней, придурок, потому что выше горничной не поднимаешься после всего, что сделал.       Они оба знают, что если Дазай не пожелает вернуться, он не вернётся. Они оба знают, что если Дазай всё же вернётся, он снова станет правой рукой босса, потому что так нужно. Так правильно. Но Осаму всё равно шутит:       — Представлял меня в костюме горничной? Мне бы пошло.       И Чуя фыркает брезгливо, легко поднимаясь с места.       Обшаривает карманы отброшенного на спинку одного из кресел плаща Сакуноске и, открыв внутренний, вытаскивает старый потрёпанный портсигар и несуразно новую пластиковую зажигалку. Или сигареты настолько хорошие и не отсырели за всё прошедшее время, или некурящий Дазай просто пополняет запасы в дань уважения к другу. Чуя поджигает одну и наблюдает, как она тлеет. Он так и не начал курить, хотя на спор храбрился, что будет, когда (в те споры «когда» ещё было зыбким «если») он станет членом правления Порта.       — А ты возвращайся, — задумчиво тянет, смотря на подмигивающий задорный огонёк. И добавляет, накрывая привычно собственное «я» глухой тёмной вуалью: — Сестрица скучала.