Экстрасенс

Огромный дом в традиционном стиле поражает своими размерами и убранством, которыми являются виднеющийся благоухающий сад и многочисленная архитектура с сложными деталями. Строгая сдержанность и линейность прослеживалась в чертах здания, которое не скрывал за собой высокий забор, также не лишённый изящности. Это говорит о том, что сегодняшний клиент богат. Хотя, именно по сумме, оказавшейся на карте, стоило догадаться, к людям какого сословия Накахара отправится. Рыжеволосый неспешным шагом приближается к главным воротам. Ему вполне нравилась прогулка по широкой дороге в лесу, которая вела в эту самую скрытую от лишних глаз загородную резиденцию одного влиятельного человека и сегодняшнего заказчика в одном лице. Это место, как известно Чуе, сперва являлось обычным пристанищем на лето, но впоследствии семейство переехало. После этого они стали появляться в газетах и новостях как можно реже и об повседневной жизни утратилось какое-либо представление — даже большая часть младших детей перевелась на домашнее обучение. Чую настораживала изученная информация. Его уже ожидают. Девушка, только завидев юношу, поддалась корпусом вперёд, прикрыв глаза и сложив руки, образовывая почтительный поклон. Чуя по-доброму улыбнулся и хотел завести будничную вежливую беседу, но работница только без лишних вопросов срывается с места на нетерпеливый шаг куда-то в сторону. Накахара чуть даже не выдал своё возмущëнно-удивлëнное «нэ?» с распахнутыми глазами и дерзко вздëрнутой рыжей бровью. Девушка приводит его к маленькой дверце, хорошо запрятанной в зарослях зелени. По-видимому черный ход и, пропуская через него, рыжего встречает уже другая служанка, одетая в тусклую одноцветную юкату. Это более всего выглядит как рабочая одежда. Сад удивлял своей красотой, и больше всего Накахаре понравились цветущие ирисы. Он, когда грезил о чудных растениях за оградой, будучи в пути, оказался прав. Просто восхитительное количество цветов и заграничных диковинок. Здесь, в одном из дальних уголков, царствовал идеальный порядок — ни одной лишней травинки не пробивалось сквозь землю, все цветочки ухоженно колыхались на ветру своими лепестками, покачиваясь. Чуя вспыльчивый, но зачастую на него находит миролюбивое и благодушное состояние. Голубоглазый улыбается, но тем не менее ощущает дотошность от слепящей глаза идеальности во всём. Здесь преобладало обилие цветов и деревьев, всё богато и роскошно, а это только дальняя часть, что заставляет думать о большем богатстве вблизи дома. Девушка проводит экстрасенса быстро и незаметно. «Неужто стыдятся?» — думал было Чуя, ведь действительно наблюдал такой заскок не раз.

***

Хоть сад на улице весь светился от солнца и лучился радостью, то стоило зайти внутрь, как холод сковал, а какая-то грусть и тяжесть заполнили пространство, так и говоря о своём душащем горе и отчаянии. Чуя даже опешил и удивился от такого резкого перепада, что заставило его голову тут же быть пронзенной иглой боли. Юноша скривился, невольно щурясь, но покорно следуея за служанкой, осматривая стены дома. Остальные люди нечувствительны к подобным вещам, и окажись внутри, они, вероятно, подумали бы о богатой и счастливой семье. Накахара спрятал руки в рукавах своего кимоно и склонил голову, скрывая глаза полями шляпы. Всё пропахло ненавистью и печалью. Чуя даже мог услышать своими ушами обрывки ругани и визгов, рыданий и криков. Мурашки пробирали. Больше всего сердце разрывал детское безмолвие и равнодушие, немой плач. Он ощущал эту усталость и рутинность, что-то ужасное, что стало привычным. Негативные сгустки, не видимые обычному взору, витали и тянулись к Чуе, желая соприкоснуться с его жизненной силой, чтобы вытянуть себе частичку. Но яркая энергия, сияющая внутри солнцем, обжигала нечисть и не позволяла подобраться близко. Тем не менее, он видел, как они присосались к ногам идущей впереди девушки и пульсировали, причиняя боль и высасывая годы жизни. Эта черная субстанция, опутавывшая ноги и от которой тянулись черный вены под кожей, напиталась силой настолько, что смогла приобрести противный склизкий глаз, которым наблюдала за Накахарой. Следующая такая субстанция находилась в глазу девушки. Он был чёрным, и туда, отодвигая глазное яблоко, заползала эта же самая черная смесь. Кровь и чёрная жидкость вытекала и, стекая по щеке, спадала на пол. С мерным постукиванием обувки по полу, был слышен звук капель. Кап, кап. Накахара всегда видел и слышал то, что для других не существует. И это непросто сдвиги в его голове, это всё действительные вещи, соприкасающиеся с реальностью. Эта дрянь отнимает ноги и зрение девушки. В частности это бывает связано с грехами человека, когда нечисть выбирает место, где обосноваться на теле. «Она увидела то, что не должна была, и на своих ногах несёт это» Наконец Накахара вошел в ту комнату, в которую его вели всё это время. По ходу приближения ему даже не пришлось акцентировать внимание на роскоши, которая для Чуи оказалсь запятнана и съедена, стала отвратительной настолько, что Накахара не мог смотреть. Всю жизнь сталкиваясь с нечистью, с самого своего детства, когда осознавал свой дар и тянулся ко всему, то привык остро не реагировать на такое, но невольно всматривался и изучал. В комнате находилось всего двое людей, и для Чуи как ясный день виделось, что то — супруги. Они сидели в каком-то смутном состоянии, сжатом. Экстрасенс из-за таких закрытых поз не смог оглядеть тела своим цепким взором полностью на наличие нечисти, но увидел только какой-то чёрный провал в районе сердца у обоих. Неужели там? Они сидел за низким столиком, кидая взгляды на противоположную стену, где находился алтарь со свечами и цветами, другими украшениями и по центру фотографией умершего, окружённой всем этим декором. Мать семейства безбожно рыдала в платок, воя и дрожа с душераздирающими слезами, но рядом находящийся муж не спешил успокаивать, сидя с одним траурным выражением лица. Чуя бы поверил, не будь у него знаний о том, что их сгнившие сердца дожирает нечисть. — Шуджи, мой милый мальчик! — причитала, воя, женщина. Накахара, достопочтенно кивнув и поклонившись, в пару плавных движений дошел до места и присел перед столом, напротив всей семьи и спиной к алтарю. Ему в спину будто упирался взгляд мертвеца. На фото он даже не взглянул. Ему это ни к чему, ещё успеется, а позже он и лицом к лицу встретится с несчастным самоубийцей при должном раскладе событий. — Здравствуйте, — отмерев, сказал мужчина, будто только сейчас заметив постороннего человека. Чуя особо не любил смотреть на людей, не желая слушать лепет негативных сгустков, облепивших тела. Они часто нагнетали и вызывали дурное состояние у экстрасенса своей мерзостью и гадкими речами. Он направил взгляд чуть выше головы мужчины. На приветствие Накахара кивнул. — Меня зовут Чуя Накахара, — как настоящий профессионал начал с довольно серьёзно-делового тона. — Прошу простить мой немного поздний визит. Голос Чуи оставался ровным и чистым. — Отнюдь, вы не виноваты, — покачал головой глава семейства, сглотнув. В горле у него наверняка стоит ком горя, если такое возможно. — Может, чаю? — Не нужно, — отказался от предложения Накахара. — Давайте перейдём к делу, мне бы хотелось начать работать как можно скорее. — Да… да, конечно, — мужчина, грузно оперевшись о стол, зачесал ладонью волосы. Весь вид так и кричал о тяжести на плечах, но рыжий на такое только смотрел с особым вниманием, поджимая губы. С возрастом он только сильнее начал походить на Коë-сан, свою наставницу. Чуе не особо по душе такое траурное настроение, ведь мать на всё помещением плачет, детей их не видно и не слышно, а единственный, кто может внятно разговаривать, это отец. Не самый приятный собеседник. — Расскажите, каким он был. Что-то странное, было ли оно в его поведении? — понимая, что без наводящих вопросов ему никто ничего не расскажет, рыжий решил подтолкнуть к этому. Хотел отец что-то сказать, как его прервала мать, резко вслхипнувшая громче. — Нет! — крикнула она. — Шуджи был просто ангел! Он самый милый и послушный мальчик, всегда хорошо учился и слушался свою маму, — женщина опять заревела, снова безвольно сгорбившись. — Скажите, было ли что-то серьёзное в вашей семье, какое-то событие, что могло бы послужить этому инциденту? Накахара знал, что здесь присутствует домашнее насилие. Об этом говорят ему стены и нечисть, нашептывают и пересказывают более яркие моменты, запомнившиеся. Но если это не основная причина, то он не сможет призвать самоубийцу, поэтому стоит всё изучить тщательнее. — У нас идеальная семья, — сказал мужчина, и Накахара скривился бы на такую ложь, но сдержался. Нужно держать подобающее лицо. — Я не понимаю, что натолкнуло его на такой безрассудный поступок! У него было всё, но Шуджи видимо и этого не ценил, всегда сам себе на уме! — мужчина явно хотел ударить кулаком по столу, но сдержался. — Милый, хватит! — женщина накрыла рукой его ладонь. — О мёртвых говорят либо хорошо, либо никак. Он же ведь ещё совсем ребёнок — шестнадцать лет! Жизни не понимал, — и, понимая, что не поймёт, мать уткнулась, воя, в платок. Чуя многозначительно поджал губы. — Хорошо, — кивнул Чуя. — Есть ли что-то, что бы вы хотели передать своему сыну? — Да, что я очень, — всхлип. — люблю его и если бы знала, что так будет, то он мог бы жениться на той, на какой захочет. — Жениться? — уточнил рыжий, приподняв от удивления брови. Накахара ощутил огромную злость, исходящую от мужчины, что заставило рыжего посмотреть на него. Отец явно скрывал многие моменты, а вот мать была искренней и чистой, говорила правду. И, «действительно» разбитая горем о потере сына, могла рассказать нужные вещи. Поэтому Чуя переключился на неё. — Да. Как вы заметили, живём мы богато, и чтобы и у нашего сына была такая же жизнь, мы нашли ему невесту. — И это было очень глупо умирать из-за такой причины, — буркнул отец. — Это безобразие! — сорвавшись, крикнул он. Женщина боязно вздрогнула и гораздо тише скрыла свой тихий писк за плотной тканью. Накахара метнул на него взгляд, а потом опять перевёл его на женщину. Он бы и не совершил самоубийство, если бы всё происходило в более мягких событиях. На парнишку давили, а вкупе с вечным насилием, в котором он рос, невеста — это не траур всея жизни, а просто очередная капелька, упавшая в переполненную чашу. — Ладно, отведите меня в комнату к умершему. Накахаре трудно воспринимать обстановку, в которой он находится. Голова грузилась чужими словами. Дом твердил, вопил ему о своих бедах и несчастьях, туманя разум и затягивая в болото печали. Мужчина же ровными словами твердил об идеальной семье, где у них всё чудесно и прекрасно, а сын его — просто эгоист. Чуя много раз сталкивался с подобным, когда начинал свою карьеру. Деньги манили, но люди, дававшие их, вовсе не хотели слышать правды, которая бы раскрывала их грехи. Здесь то же самое — они просто скажут, что отчаялись настолько, что вызвали какого-то экстрасенса, который подтвердил идеальность семейства. Женщина не смогла пойти дальше, поэтому сидела ровно на том же месте, пряча большую часть лица в платок. Муж её благородно встал в желании самолично проводить гостя по многочисленным коридорам традиционного поместья к одной неприметной комнатке. Чуя незамедлительно и также без лишних слов последовал за ним. Чем ближе они подходили к комнате самоубийцы, тем больше нечисти и мерзкой твари, облепившей чёрной слизью всё от полов и до потолка, Чуя видел. Оно заполняло пространство, небрежными грязными мазками лежало на поверхностях и свисало густой массой. Когда же они подошли к заветной двери, то от нее вились огромные пульсирующие тентакли, вросшие в стены, что напоминало вены живого человека. Это выглядит отвратительно. «Сердце всех бед» — Я оставлю вас, — глаза Чуи наполнены удивлением, и он внимательно осматривал уродство, которое расползлось по стенам. Чужой голос отвлек его. — Как закончите, спуститесь в ту же комнату. Моя жена будет вас ждать, она желает услышать всё первой. Накахара кивнул и, распрощавшись с мужчиной, который покинул его поле зрения, скрывшись за углом, опять вперился в ответ на глаза, которые игриво шевелились в чёрной вязкой массе, но цепко следили за ним. Накахара придвинулся ближе и занёс руку в перчатке над ручкой двери. В этот момент всё остановилось, и сам Чуя в страхе вздохнул. Все глаза замерли, свернувшись на него. Жидкость и вены застыли, более не шевелясь. Дом сразу затих, как и сам Чуя, а от комнаты повеяло холодом, пробирающимся внутрь, как эти самые щупальца, вросшие под стены. Он легко надавливает, отворяя дверь с щелчком, с которым дрогнуло и сердце, и несмело переступает порог. Здесь темно, но свет включить проблем не составляет, и экстрасенс осматривается. По центру на самой люстре, висит верёвка, потрёпанная, старая и свернутая в петлю. Под этим самым местом валяется табуретка. Накахара сглатывает, со всем своим замершим естеством смотря на еле видное покачивание петли. Он не пытается храбриться и признает, что ему страшно. Очень. Ему важно прислушиваться к ощущениям своего тела и мыслей. Барьер прострации, в котором он находился, глупо пялясь на верёвку, снимается, и на него обрушивается гул стен. Чуя взвывает, его глаза наполняются жгучими слезами, а ноги подкашиваются, обрушивая его тело на пол. Накахара сжимается, корчится и скулит, хватается за голову и пытается вытеснить весь ворох чужих мыслей, съедающих его внутри. Стены, эта жуткая комната, она впитала агонию своего владельца и его безумные мысли, отчего именно здесь, в месте, где скопилось больше всего боли, и нашла себе пристанище нечисть, образуя сердце, которое питало и захватывало дом. Накахара не любил иметь такие дела, ведь после них всегда страдал от головной боли, но, к сожалению, встречаются они чаще остальных. Рыжий пытается уловить частичку мыслей Шуджи, понять, о чем мыслил этот гениальный ребёнок, но не может. Ведь их слишком много, больше, чем Чуя когда-либо встречал. «Я хочу умереть» И всё. Голос юноши, его последняя фраза прозвучала тихо и озлобленно, шёпотом. Тишина. Блаженная тишина. Накахара сидит на полу и весь в поту пытается отдышаться, ведь мысли и перекрывали ему воздух. Голова чувствует фантомные отголоски боли, а глаза прикрыты, потому что Накахара, не смотря на ослабевшее тело, хочет сконцентрироваться. Но никаких мыслей он больше не слышит. И это тоже пугает. Люди думают всегда, и их эмоции и чувства поддерживают или изгоняют определенные вещи. Чуя впервые встречает такое, что мыслей так много, а сейчас их попросту нет. Никакого маленького отголоска. Это жутко и странно. Опять холод и чувство чьего-то присутствия. Он здесь. Накахара не открывает глаз, ибо боится спугнуть. Шаги. Тихие и лёгкие. Он ходит вокруг Чуи, осматривает. Ресницы рыжего дрожат, он желает открыть глаза, но в воздухе будто повисло слово, которое он ощущает. «Нельзя» Призрак тихо смеётся и Чуя, нахмурившись, прислушивается. Этот юноша действительно странный. — Так прекрасно, что кто-то может слышать меня! — после смеха раздался голос, пленивший. Мягкий и приятный. Тот самый, который говорил с Чуей, сопровождая по дому, но не слушал в ответ. — Шуджи? — Фу! — Накахара по самой интонации догадывается, что юноша скривился. — Не называй меня так! Ненавижу это имя. Рыжему не нужно злить призрака, поэтому он старается спокойней воспринимать чужие кривляния, сжав в кулаки ткань своего кимоно на бёдрах. — Тогда как мне к тебе обращаться? — Дазай Осаму, — пропевает мертвец, всё ещё кружась вокруг Чуи, судя по бродящему холоду. — Дазай-кун, не хочешь поговорить? И снова смех. Чуя хмурится и стискивает зубы, раздражаясь. Какого чёрта он смеётся? — Чуя, ты такой глупый! Ты ведь итак всё знаешь, так зачем спрашивать? — забавляется самоубийца. — Как мне известно, я тебя старше, так что будь добр, относись уважительнее, — цедит сквозь зубы рыжий. — Ты ворчишь, как мой отец. А его я, знаешь ли, не очень люблю, — до этого полный веселья голос призрака опустел, наполнившись равнодушием и злобой. — Поэтому могу ничего и не рассказать. Накахара мог бы бросить это дело сразу, пойти и сказать, что Шуджи Цусима попросту не хотел жениться и из-за недопонимания с родителями поступил так необдуманно. Но этот случай, ненависть, сгустившаяся в доме. Цусима не обычный призрак, а Чуя слишком порядочный и честный, чтобы бросать работу и врать другим. — Хорошо. Твоя мать просила передать, что любит тебя и уступила бы, если бы знала, что так получится. Дазай ядовито цыкает. — Врунья! Она меня никогда не любила. — Почему же? Самоубийца резко замолкает и Накахара ощущает задумчивую тишину. Его глаза всё ещё закрыты, но воздух колеблется, когда перед ним опускается призрак, приближаясь к лицу. Аура самоубийцы проникает в светлую Чуи, что для рыжего чересчур глубокое удивление. Он даже хотел распахнуть глаза, но резкий крик, ударивший по ушам, заставил только сильнее зажмуриться и отпрянуть, накрыв ладонями уши. — Нельзя! — Дазай истирично воет, и весь поток мыслей снова обрушивается на Чую, из-за чего слезы просачиваются сквозь ресницы, а он также сжимается, сгибаясь. Опять тишина. Накахара в страхе дышит, всё ещё держа трясущиеся руки у головы. — Ты плачешь? — вопрос такой чистый и невинный, звучащий так по-детски в стиле «а почему небо голубое?» Накахара и сам удивляется тому, что для призрака это необычно. — Блять, да, потому что мне больно, — шипит Чуя. На его голову ложится рука, поглаживая. Накахара замирает, стараясь даже реже дышать, чтобы всё слышать. Он в полном непонимании действий призрака. Даже услышав мысли и отголоски, Накахара не может понять, чем тот руководствуется, когда совершает такие неожиданные поступки, никак не вяжущиеся меж собой. — Так нужно успокаивать людей? — Чуя не знает, что сказать, выбитый из колеи чужими действиями. — Отец не разрешал мне плакать и никто никогда меня не успокаивал, — тихо говорит. А у Чуи всё сжимается, потому что это всегда больно — слушать истории раненных детей. Когда Осаму совершил самоубийство ему было шестнадцать, сейчас же — семнадцать. Для Чуи он внутри ребёнок, с которым жестоко обошлись. Накахара, успокоившись и собравшись, устраивается поудобнее на полу, соприкасаясь с коленками призрака, отчего вздрагивает. — Ты забавный и интересный, поэтому я могу с тобой поговорить, — детский и весёлый тон теперь кажется Накахаре сладостно-притворным. — Отец не любил моих слез и всегда бил за это только сильнее. Я никогда не видел связи с его действиями и для меня это было глупо, представляешь? — Дазай делится этим так, будто это что-то обычное и нормальное. — Он поступал неправильно, — еле-как не дрогнувшим голосом говорит Накахара. — Думаешь? — тянет на распев юноша. Чуе кажется, что тот задумчиво прикусил губу и наклонил голову, смотря на него. — Я знаю. Дети никогда не заслуживают насилия и жестокого обращения к себе. Дазай рассмеялся так искренне, но у Чуи скребется всё внутри от этого смеха. — Сказал бы ты это моим родителям, то они посмотрели бы на тебя, как на сумасшедшего! — отсмеявшись, Осаму продолжил. — Они считали, что только так сделают из меня идеального человека. Всё запрещали, отбирали дорогие мне вещи и контролировали каждый шаг, заставляя делать то, что им нравится. Я занимался игрой на скрипке и ненавидел это, но ты не представляешь, как я мечтал о фортепиано! — воскликнул мечтательно Осаму. Хотя Чуя слышит всё так искусственно из уст призрака. Сейчас для него это явно не имеет значение и является глупостью прошлого. — Но когда я сказал об этом отцу, то он сломал скрипку, разбив мне ею лицо. Чуя терпеливо слушает, хотя с каждым словом это всё сложнее оттого, что остаётся грузом на сердце. Дазаю нужно выговориться. Сама суть сея акта заключается в том, что неупокоенный умерший перекладывает свои тяжести на другого живого, делясь бременем. Это успокаивает умерших и позволяет им отправиться в мир иной с знанием, что их выслушали. Бывает, что нужно выполнить последнюю волю. Сейчас Чуя понимает, что в этом обычном действии, которое он совершает чуть ли не каждый день, кроется нечто более глубокое. — Отец сказал, что я неблагодарная тварь, раз не ценю того, что родители решили мне дать, — Осаму улыбается. Накахара точно угадывает растянутые уголки губ в интонации. Почему ты делаешь это? Разве тебе не больно? — Мама вытирала мне кровь и слезы своим платком. Я на тот момент видел в ней защитника и доверял. Это была самая моя большая ошибка в жизни! — Дазая снова рвёт на смех. То, что его пугает, он скрывает за маской шута. — Она сказала мне слушать отца и не перечить ему. — Извини. Осаму удивлённо мыкает: — За что ты извиняешься? — Я передавал тебе её слова о любви, веря в них, но сейчас понимаю, что она и мысли подобной не смеет допустить. Я не люблю врать. Мать тоже совершала насилие над тобой, просто наблюдая и вредя своим равнодушием. Она не смеет прикрываться страхом, когда на её же глазах избивают сына. — голос Чуи в некоторых местах дрогнул, а горький ком застрял в горле. Он слишком чувствителен к такому и воспринимает близко к сердцу. Накахара кладёт свою маленькую, но теплую ладонь на холодное колено юноши. — Ты можешь рассказать мне абсолютно всё. Я обещаю, что никому не расскажу твои тайны и унесу их с собой, — Накахара не знает, имеют ли обещания хоть какой-то вес для юноши, но сам он так просто таким не разбрасывается. Самоубийца усмехается. — Мне всё равно. Для меня это ничто. Накахара кивает, может и расстраиваясь, но понимая. — На моей стороне не было никого из родственников. Все как один твердили, что отец прав и его нужно слушаться, что те унижения и избиения, оскорбления, которые я каждый день терплю и слышу — ничто. Меня не видели как человека, меня видели ошибкой. То, что я думаю не так, как нужно — плохо. Всё, что я делаю — неправильно. И за это стоит терпеть боль, поломанные кости и кровь, крики. Благословлять отца за его терпение, за то, что он так хорошо ко мне относится. Дазай отчего-то стал задумчиво бегать пальцами по костяшкам Чуи. Но коли его это успокаивает, он не против. — Я сбегал из дома много раз и с каждым разом погружался в депрессию всё глубже. Отец продолжал всё те же действия, но мне было плевать. Сил не было боле ни на что. Я не мог перечить ему и не хотел слушаться. Другие родственники оставили меня, но мама стала относиться ко мне лучше. Не волнуйся, Чуя, она на такое не способна. Мне так просто раньше казалось и я глубоко заблуждался. Я продолжал видеть в ней защитника и с этим укрепил к ней свое доверие. Рассказал ей обо всём — о своих увлечениях, о тайниках с вещицами, которые отец считал мусором, и даже о своей повести, которую я написал. — Ты увлекался писательством? — восхищённо спросил Накахара. — Только так я мог отпустить гнев и обиду, выпустить эмоции на бумагу. Понимаешь, там были мои переживания и ненависть к отцу. И тут я получил самое глубокое предательство в своей жизни. Мать рассказала обо всём отцу. Он ругал меня сильно и избил также. Он заставил меня вынести это всё во двор и разорвать свои же рукописи, в которые я вложил слезы, горе и последнюю надежду. Ах, как же я забыл. Перед этим он заставил всё это позорно прочитать перед всеми. Я краснел, старался не реветь, но внутри у меня догорали и разносились остатки своего мира. С каждым клочком, оторванный мной и брошенным в огонь, рвалась и горела душа. Тогда-то я и почерствел и обозлился на весь мир. — Шестнадцать лет… Всё это время ты страдал, — Накахара опустил голову, и волосы прикрыли его лицо так, что самоубийце было трудно увидеть смесь эмоций. — Только не надо жалости и слëз, Чуя! — призрак напоследок прижался подушечками пальцев к костяшкам, а после убрал их вовсе. — Я только счастлив, что сделал это и теперь могу отравлять им жизнь. Накахара покачал головой. — Месть насыщает тебя отрицательной энергией, к тому же в твоей обители развилось сердце. Прошу, прекрати, иначе ты станешь обезумевшим духом. — Пха! Чуя, я делаю это, потому что мне скучно. Да, я определённо разочарован в этом мире, а сейчас мои руки развязаны и я имею честь делать то, что захочу, — довольно промурлыкал Осаму. — Как тебе угодно, — душа Накахары наполнилась решимостью к этому юноше. - Но безнаказанными они не останутся. Осаму заинтересованно промычал. — Я рад, что ты выслушал крупицу моей исповеди. Чуя, будто ощутив облегчение и заметный прилив сил, открыл глаза. Перед ним никого не было, но руки Накахары отдавали смертельным холодом, как и места, которые соприкасались с самоубийцей. Шуджи Цушима был сыном известного человека, поэтому на данный момент идёт расследование и копание под всё это дело. Конечно, экстрасенсу никто не поверит, но если Чуя подтолкнёт следователей к нужному направлению, то они наверняка найдут интересного рода вещи.

***

С того случая прошло не так уж много времени. Чуя действительно, как и обещал, помог в расследовании дела. Сначала всё обернулось отвратно, ведь Накахара знал только некоторые истории умершего юноши, которые в принципе никак не вязались со следствием. Но потом, оказавшись в этом месте второй раз с полицией, которые под предлогом обыскать комнату, вошли в дом. А то мало ли, вдруг всё-таки подстроенное убийство? Дазай не явился ему сам, но Чуя отчётливо слышал голос юноши у себя в голове, который ненавязчиво и мягко указывал на нужные предметы. Так они нашли компромат на всю семью, доказательство об насилии в семье и другие незаконные махинации в компании. Дело закрыли, многих членов семейства посадили, к удовольствию экстрасенса, который присутствовал на каждом судебном заседании, и Чуя обзавелся знакомыми в полиции, которые признали рыжего и его специфичную работу. С тех пор, возвращаясь в заброшенный дом, Накахара не слышал Осаму, отчего решил, что миссия выполнена и призрак покинул этот мир. Как же, черт возьми, он ошибался. — Дазай, прекрати играть со светом. Мои лампочки такого не выдерживают, — бурчит Накахара, пока усердно клацает пальцами по мышке, изучая документы, которые относятся к его следующему заказу. — Ну Чу-уя, — несмотря на недовольство самоубийцы, свет перестал моргать. — Мне скучно. Дазай Осаму живёт с ним в одной квартире.

***

Чуя знал, что Осаму чрезмерно травмированный. Многие вещи ожидаемо триггерят его, заставляя прокручивать в голове очень неприятные события своей прошлой жизни, но рыжий ещё не имел опыта сталкиваться с ними. Чуя предельно аккуратен в отношении юноши. В его голове было представление о том, как жил Дазай, и Накахара невольно пытался оберегать его и любыми способами избегать ситуаций, которые могли бы спровоцировать истерику. Никакого громкого шума, резких движений и никакого упоминания семьи. Дазай хоть и вечно смеялся и играл веселье, но рыжий внутренним чутьём ощущал боль юноши, но не тыкал Осаму в его защитные маски. Если ему так комфортнее — играть шута и врать, то Чуя стерпит, хоть такого сильно не любит. Чуя также не возникал по поводу того, что призрак увязался за ним и теперь живёт у него и даже сопровождает иногда на улице. Например, в магазин, чтобы поканючить над ухом и выставить рыжего шизиком. Сам Чуя привязался и так проникся к юноше, что не смел прогнать. Рука не поднялась указать на дверь, а губы так и не раскрылись, чтобы сказать «вон». Дазай никогда не получал ласки и заботы, а слишком добродушный Накахара решил на свою голову подарить это всё самоубийце. Может, хотя бы крупица такой доброты позволит Дазаю сделать для себя хоть какой-то вывод. Накахара до сих пор не может смотреть на него. Дазай чаще всего является голосом в его голове, но в основном появляется когда Чуя спит или занят чем-то, что не требует передвижений. Осаму любит хозяйничать по дому и подстраивать под себя. Переставляет вещи или готовит подлянки на утро. Накахара по себе пылкий и взрывной, поэтому часто желал сорваться на крик, но стоило ему хоть открыть рот и напрячься телом, как он замирал и затихал, смыкая уста. Осаму итак травмированный, он не стерпит крик и оборвет зарождающееся доверие. Чуя только потом понял, что тот видит всю искренность и заботу поддельными, отчего пытается вывести Чую из себя, чтобы увидеть границы этого терпения и доброты. Он хочет содрать маску, которой нет. Для рыжего это приходилось больным уколом, в самое сердце. Он искренне отдавал абсолютно всё юноше, но тот этого не признавал, видя подлость. Как бы рыжий не заверял себя, что понимал поступок Осаму, а именно то, почему он так делает, но не обижаться было невозможно. — Дазай. — М? — между словами песни мыкнул юноша. — Почему я не могу смотреть на тебя? — Накахара пил кофе и не отрываясь смотрел в окно, слушая, как сзади Осаму копается в ящиках. — Потому что я уродливый. — Это тебе твой папаша сказал, или ты сам так решил? — рыкнул Накахара из-за внезапной вспышки ненависти к родителю Осаму. Дазай опять загадочно хихикнул, никак не давая своей реакцией понять Чуе истинные мысли. — Моё тело уродливо само по себе. Это была не первая попытка самоубийства, и все они остались на моём теле. Этот разговор остался очередным осадком внутри Чуи, из-за которого он ворочался в кровати всю ночь, слушая передвижения Осаму по квартире. Он кусал губы, сжимал одеяло и думал над тем, чтобы придать Дазаю комфорта и свободного передвижения по дому. А ещё он поймал себя на мысли, что нестерпимо сильно хочет увидеть его, отчего именно сейчас так рьяно метался по простыне и блуждал в мыслях, весь покрасневший до самых ушей. За всё время их сожительства, которое уже подходило к одному году, он ни разу не видел Дазая. Юноше уже полные восемнадцать, он наверняка взрослый и отличается от того, каким Накахара встретил его впервые. Как же хотелось сравнить эту разницу. Но Осаму не давал и намёка на то, каков он. Блондин, брюнет, шатен или тоже рыжий? Усыпано ли его лицо веснушками или по телу россыпь родинок? Кудрявые ли его волосы? Они длинные или короткие? А его рост? Предвкушая, что при удачном варианте развития событий, Чуя ответит на все свои вопросы, он заснул, надеясь, что подберёт для Осаму верное решение этой проблемы. Он купил бинты. Размышляя над тем, как можно скрыть недостатки тела, на ум Накахаре пришли бинты. Ведь люди скрывают свои незажившие раны под белыми слоями этой ткани. А у Дазая они именно незажившие. Чуя уверяет себя и вкладывает в это тот смысл, что рано или поздно всё-таки увидит тело, не скрытое тканью. Пока что им бы просто начать видеть и воспринимать друг друга, а другое успеется и позже. — Я оставил тебе кое-что в ванне. Иди посмотри. Первым делом, как только Чуя пришёл домой, он зашёл в ванную комнату, положив туда пачки с бинтами, а потом только вернулся обратно в прихожую, чтобы повесить пальто и шляпу. Ох, его многострадальный аксессуар, который Осаму постоянно прятал, говоря, что выглядит он ужасно. Те же лёгкие шажочки прошли в ванну, скрывшись там после того, как Дазай прокричал приветствие. Накахара же зашёл на кухню, чтобы выпить обезболивающее. В последнее время его часто мучают головные боли и странное ощущение собственного сердца. Он даже подумывает взять отпуск, чтобы очистить тело от всякой дряни, которой мог по неосторожности нахвататься при заданиях. Можно даже было бы съездить куда-нибудь вместе, или, может, лучше остаться дома и посвятить время Дазаю? Ему нужно часто показывать своё внимание и заботу, или только у Чуи такой заскок, что ему обязательно делать это постоянно? Просто рыжему кажется, что уделяя Осаму меньше внимания, чем обычно, тот кажется грустным и тоскливым. Безмолвие и тихое поведение щемит сердце рыжего непривычно сильно, заставляя подорваться и найти источник такого состояния. Таблетка внутри, и даже боли отступили, но в квартире тишина, будто гладкий морской штиль. Он даже забеспокоился. Может, его подарок пришёлся Осаму не по душе? Меж пальцев нервно теребится пустая пластинка от таблеток, пока Чуя схмуренно смотрит на электрический чайник, будто тот в силах решить все психологические проблемы Дазая. — Чуя… — названный вздрагивает и закрывает по привычке глаза. Рыжий сглатывает, хочет спросить, как себя чувствует юноша, но тот вдруг выдаёт нечто столь неожиданное для Чуи. Рыжий думал, что никогда не услышит этих желанных слов в своей жизни. — Посмотри на меня. И тем не менее экстрасенс колеблется. — Ты уверен? — Да. Чуя дрожаще поворачивается. Он сильно жмурит глаза и, отпуская себя, несмело поднимает веки. Перед ним стоит призрак, будто есть самый живой человек. Сердце Накахары колотится как бешеное, оно чуть ли не выпрыгивает из груди и разгоняет кровь настолько, что тело перевозбужденно дрожит, а сам рыжий сглатывает слюну. Осаму красивый. У него шатенистые кудряшки, которые выглядят невесомыми и мягкими. Его карие глаза бездонны, в них таится чёрная пустота и карамельные крапинки, будто рассыпанный бисер. Он высокий и худой, но весь до невозможности милый. Чуя ошарашенно смотрит, цепляясь за всё в образе самоубийцы. Он жадно охватывает всего, боясь, что тот может исчезнуть и рыжий больше никогда не сможет увидеть его. Осаму улыбается. Его улыбка чудесна. — Я не думал, что ты так удивишься, моя внешность самая обычная. Как можно было проморгать влюблённость? Чуя всегда, при любой возможности, невольно вспоминал их первый с Дазаем диалог, когда пытался анализировать другие разговоры. Как оказалось, только тогда он приоткрыл дверцу своей души и был честнее, чем когда-либо. Поэтому Накахара всегда думал об этом. Ему чаще обычного вспоминались слова шатена о скрипке. Чуя знал, когда у юноши будет день рождения. Это опять породило нескончаемое количество мыслей. Осаму же упоминал, что в детстве мечтал о фортепиано, но вдруг рыжий только разбредит старую рану очередным напоминанием? Накахара хватался за голову, всерьёз задумываясь. Или Осаму шутил? Чуе никак не понять этого юного гения, который, к тому же, был ещё и весьма скрытным, из-за чего экстрасенс даже со своими способностями окунался в сложные мыслительные процессы. К этому дню он купил разные обучающие книжки и заказал синтезатор. К сожалению, размеры квартиры не позволяли ему поставить настоящее фортепиано. Хоть ради этого Накахара и работал бы усерднее обычного, взяв ещё сверху какую-нибудь подработку. Ему хотелось сделать Осаму счастливее. Тот правда удивился. Посмеялся, но тем не менее, когда инструмент оказался в зале, он бережно водил пальцами по клавишам, пока Накахара тащил ему запрятанные книги. Дазай научился играть в рекордные сроки и частенько баловал Чую прекрасными мелодиями по вечерам. Их сожительство стало удобно и привычно обоим. Даже будучи один, рыжий никогда не чувствал себя так расслаблено в собственной квартире. Сам он не замечал, как с каждым днём его глаза сверкают всё ярче, смотря на кудряшки и тонкие длинные пальцы, нажимающие клавиши. Знал ли что Осаму об этом или нет — загадка. Сам Накахара не осознавал своих чувств. Сперва его душу тронул одинокий ребёнок, а сердце задел красивый юноша. Дазай умный и, возможно, давно догадался.

***

Чуя выгибается и стонет, подмахивает бедрами навстречу, когда в него вбивается Осаму. Тот самый Осаму, которого он всегда оберегал, сам сейчас топит его в заботе и ласке, вылизывая кожу и оставляя на ней метины, бережно растягивая его до этого. Он так аккуратно касается, как если бы Чуя был из хрупкого хрусталя. Накахара весь горячий и раскалённый, принимающий любое прикосновение и запечатывающий его на веки в своей памяти. Этот момент единения — высшее доверие и близость, к которым они вместе и долго шли целых два года. Это кропотливая и терпеливая работа Чуи, который принял психически нестабильного юношу, пытавшегося не раз с собой покончить, и одарил его всеми нежностями, на которые был способен. Сначала делал это из жалости, а потом — из-за того, что сердце горячо возжелало и полюбило. Накахара охватывает плечи Осаму, приподнимает себя и касается своей грудью чужой. У призрака давно сердце не бьётся, но Чуино отстукивает ритм за обоих. Вздохи и стоны, которые срываются, бережно преподносятся друг другу в губы. Дазай хочет грубее толкаться в тело, полностью ему открытое и доверенное, но попросту не смеет; обнимает, прижимает к себе и зарывается носом в медные кудри, чувствуя всю необъятную любовь и благодарность к Чуе, из-за чего его толчки только нежнее и медленнее начинают отдаваться внутри Накахары. Сердце шатена дрожит со стонами Чуи, понимая, что теперь он хочет отдавать и заботиться. Даже сейчас, находясь в роли отдающего, Чуе удаётся окружать его спокойствием и комфортом. Рыжий обнимает его, поглаживает заднюю часть шеи, приподнимает кудри, чтобы ему не было так душно, когда как сам находится на грани беспамятства от плавящего удовольствия. Рыжие ресницы подрагивают и через них просачиваются крупицы кристальных слезинок, которые скатываются по горящим щекам и срываются вниз. Дазай испугался. Его губы целовали эти самые рыжие ресницы, принимая солёную влагу. Накахара улыбается, качает головой и целует, начиная самолично насаживаться, отчего член Дазая скользит глубже и быстрее. Шатен снова укладывает Чую на кровать, продолжая целовать и обводить тело. Поглаживать, давить, ласкать. Это было странное блаженство, растекающееся по телу. Осаму отвлекается, отчего его бёдра с звонким шлепком ударяются о ягодицы Накахары. Чуя отрывается от губ призрака и вскрикивает. Его ноги, закинутые на талию Осаму, подрагивают, а грудь вздымается чаще нужного. Слишком приятное чувство прошило всего Чую, когда Осаму проник внутрь именно так, особенно явно задев это место головкой своего члена. — Мне стоит двигаться так? — суицидник покачал медленно бёдрами точно также, получив в ответ весьма красноречивую и яркую бурю эмоций, смешавшихся одним красным румянцем на щеках. Чуя мог бы и съязвить по обиднее, не будь голос Дазая таким сексуальным, томным и полным хрипотцы. Поэтому Накахара промолчал, лишь немного затвердев, что напомнило о неудобстве. Осаму, такой догадливый, сам накрыл своей широкой ладонью весь орган, мягко обхватив его. Сдержаться от стона Чуе в который раз не удалось.

***

Утро могло бы выдасться очень сладостным и тёплым, ведь что может быть чудеснее — проснуться с любимым человеком, обнимаясь, в одной нагретой постели после вашего первого секса? Особенно когда сам Дазай был таким нежным и явно мог приластиться и утречком. Всё к этому и распологало. Дазай кончил и такой же уставший сгреб Чую в охапку вместе с одеялом и заснул, посапывая Накахаре в макушку. Чуя был только рад прижиматься к обнажённому телу любимого, и ощущал себя просто самым счастливым. Но пробуждение было, к сожалению, не самым лучшим. Голова раскалывалась на две части, а сердце ощущалось пронзенным тысячями иглами сквозь тело. Некоторые будто застряли в самой плоти органа, а другие вышли насквозь. Накахара вновь прослезился, и наморщил нос, прикусив губу до самой крови, лишь бы не разбудить Осаму. Весь рыжий сжался на постели, боль нарастала, а губа всё сильнее давилась зубом, капая алыми каплями на простыню. Ему бы хоть найти силы подняться и дойти до кухни, где лежат таблетки. Обычно такие приступы бывали слабыми и только вечерами, после работы, отчего не доставляли неудобств Чуе, который всегда успевал вовремя принять лекарство и не мучать себя болями. Дазай ожидаемо учуял копошение в своих руках, поэтому, нахмурившись, открыл сонные глаза, которые, стоило увидеть скривленный болью лик Чуи, утратило сей факт. Дазай тут же подорвался и обеспокоенно навис над Накахарой. — Чуя, — он прижался губами ко лбу на секунду, а потом мигом соскочив с кровати побежал на кухню, чтобы за кротчайшее время прибежать с таблетками и водой. Накахара уже был готов чуть ли не волосы вырывать себе от ставшей сильнее боли. Слезы катились из глаз. — Тише, милый, тише, — шатен просунул ему меж губ таблетку, а потом набрав себе воду, прильнул к губам Накахары вливая ему в рот. Некоторая часть ожидаемо пролилась, упав рядом с красными каплями. Дазай только сейчас заметил прикусаную губу и струйку крови. Он забеспокоился сильнее. Смочив палец прохладной водой, провёл по губам любимого. Но боль не унималась, а Накахара сжимался всё сильнее, откровенно скуля и измученно задыхаясь. — Я-я позвоню в скорую, — Осаму тут же исполнил сказанное, представившись Чуей. До приезда скорой помощи он натянул одежду рыжему и убрал следы их ночи, не прекращая обвиваться всем телом вокруг Накахары, обцеловывать и нашептывать успокаивающие слова.

***

Чуя Накахара скончался в своей постели, сразу, как только врач дошёл до его кровати. «Остановка сердца» — констатировал врач для своих коллег. Но такие как Чуя не умирают. Смотря своими глазами на то, как его труп выносят из квартиры, он только закипает от злости и хочет хорошенько ударить Дазая пару раз. Здесь, на его же теле, прямо в районе сердца, разрослась та самая чёрная дрянь, которая была в доме Осаму. Именно она и съедала сердца родителей, ноги и, зрение той служанки, а также отравляла весь дом. И Дазай, эта сволочь, посадил на него эту тварь. Специально, чтобы уйти. Ведь призраки привязаны к своему месту смерти, а Накахара стал прямым переносчиком, который позволял Осаму быть свободным. Чуя зол. Он в ярости. Его сердце сгнило, из него высосали всю жизненную силу, и Накахара умер. Так позорно. Он был лучшим экстрасенсом, его аура была так чиста, что ни одна нечисть не могла прицепиться к нему, обжигаясь. Но Осаму будто аннулировал это. Он единственный, кто может смело касаться его и проникать в голову. Он воспользовался этим. Шатен отравил его сердце, чёрная дрянь разъедала его. Отсюда и головные боли. Само тело Накахары подавало знаки того, что что-то не так. Он всегда прислушивался к своей душе, а сейчас что? Оказался настолько ослеплён влюблённостью, что на свои проблемы забил, благополучно отдавая всего себя и своё время Осаму. — Чуя… — Блять, не разговаривай со мной! — да, он кричит. Дерёт горло в озлобленном рыке, хотя обещал, что, никогда не повысит на Осаму голос. Чуя подавлен. Он чувствует себя преданным. — Дай объяснить, молю тебя. — Что ты хочешь объяснить?! — он резко разворачивается, дёргает руками, хочет замахнуться и ударить. Вот так просто рушатся все обещания и совместная жизнь, полная нежности. — Здесь всё ясно! Ты обманул и использовал меня! — на глазах непрошенные слезы. — Так было вначале, — у самого внутри противно. Всего Осаму ломает и рвёт на части при виде слез рыжего. — Но потом я полюбил тебя и понял, что хочу остаться с тобой навсегда. Я не смог бы наблюдать, как ты умираешь в старости, а я останусь один. Чуя осекается. Он более не горит той же яростью. Ебаное желание защитить Дазая и уберечь его от всего печёт грудь даже в этот момент. — А меня ты спросить забыл?! — Чуя, прости. Я буду целую вечность просить прощения, — Дазай не кричит, как это делает сам Чуя. Его голос подавлен и растроен. - Но будь рядом. Рыжий молчит, сжимает руки на предплечьях и недоверчиво хмурится. Для него не так уж важно — жив он или мёртв. Возмущает сам факт того, что, сделал Осаму. Это эгоистично. Чуя не может на него злиться, уже сейчас начинает корить себя за столь резкие движения и крик. Но он обижен. Осаму наконец-то отходит от дверного проёма и, проходя мимо Чуи, затягивает его с собой в сторону кресла. Рыжий не реагирует на него, смотря в пол или вслед ногам суицидника, обдумывая. Шатен садится на кресло, расставляя ноги, и схватив талию Чуи ладонями, отчего тот удивляется и отходит от оцепенения, собираясь возмущённо ругаться, тянут к себе, сажая на колени. Накахара даже так утыкается ему носом в ключицу. Шатен подхватывает пальцы Чуи, и целует их. Долго, вдумчиво. Каждую косточку, венку или родинку. Слишком мирная пауза после такой бурной ссоры. — Будешь на коленях ползать, — Накахара не может злиться на Осаму, тем более когда причина была такой, но всё же зло шипит на юношу. Стоило понимать, что как-никак, но рыжий разбалует его, отчего придётся пожинать плоды своего обожания. — Конечно, — Осаму улыбается той самой улыбкой, которую Чуя любит до целых цветущих полей у себя в груди и жадного покалывания пальцев. Рыжий чмокает Осаму в щеку, укладывая руки на чужие плечи и прижимаясь ближе.