Она всегда была самым светлым

— Нет-нет-нет, это не может быть правдой, нет, пожалуйста, нет… — голос дрожал, руки не слушались, язык заплетался. Только что она, единственный человек, который любил и понимал его, умерла. — Мама…       Невозможно было в это поверить. Нет, это не может быть правдой. Она не могла умереть. Она же шла на поправку. Или все это было зря? Бесконечные капельницы, белые стены, бессонные ночи, вечный запах пота и лекарств… — Скажите, что это клиническая смерть! Или как это там у вас называется? Скажите, что сейчас она очнется и опять будет дышать! — на глаза навернулись слезы.       Ее тонкая рука была теплой… Последние дни она почти не ела, ссылаясь на отсутствие аппетита. Ее постоянно рвало водой и желчью, а озноб почти не прекращался. Врачи говорили, что ей нужен покой, выпроваживали за дверь. Говорили, что ей уже лучше, но сами прикидывали, сколько ей осталось: неделя? четыре дня? три? — Мам, нет, не оставляй меня, пожалуйста… — крик перешел на сиплый шепот. — Я же не смогу так… без тебя…

***

      Придя домой, Марк опустился на пол около входной двери и просто смотрел перед собой, прокручивая в голове события последнего часа.       Вот он приехал навестить Маму. Она уже несколько месяцев проходила химиотерапию. Врачи говорили, что она уже дает свои плоды. Марк купил яблок, которые Мама так любила, в надежде, что она съест хотя бы парочку. Она не ела уже почти неделю, только пила воду, и то редко. Когда он зашел в тесную палату, вокруг кровати столпились врачи. Это было… необычно. Ведь там не всегда дежурила хотя бы одна медсестра. Парень грубо растолкал их и подошел к Маме. Она выглядела беспокойно спящей. Вот только, когда она спала, она обычно рвано дышала. А сейчас…       Слезы опять потекли из глаз, хотя казалось, что пока он ехал в метро, слезные железы уже исчерпали себя. В маленькой квартире было тихо. Хотя здесь всегда было тихо. Но то была тишина умиротворенная и спокойная, приятная. А сейчас она давила на уши. Съемная однушка еще никогда не казалась такой пустой. Хотелось хоть чем-то разбавить эту тишину. Или услышать звон ключей за дверью. Услышать ее мягкий голос. Забрать у нее тяжелые пакеты с продуктами. И подставить голову, чтобы она могла дотянуться до него и растрепать вечно холодной рукой волосы.       В последние дни у нее была особенно высокая температура, ее влажные от пота руки были очень горячими. Так непривычно. — Этого… этого же просто не может быть! — шепот, казалось, отскакивает от стен. Кулаки в бессилии сжимались и разжимались. Никогда Марк еще не был так подавлен. «Это бред, это полный бред, сейчас мне позвонят и скажут, что это была ложная тревога. Или я проснусь. Это просто очередной кошмар» — одни и те же слова повторялись раз за разом в голове.       Время шло, но телефон не звонил. А кошмар не заканчивался. Это было так страшно. Бессилие все больше окружало своей пустотой. Невозможностью что-то сделать. Это конец. Но это не может быть концом! Она не могла взять и умереть. Не могла и все тут. Не могла…       Горячие дорожки слез все спускались по щекам. На ладонях уже остались немного кровоточащие полумесяцы от ногтей, но это не волновало парня. Его немного трясло. Перед глазами стояло ее лицо. Похудевшее и осунувшееся, без волос, бровей и ресниц, такое, как будто она сейчас проснется от плохого сна. Марк открывал и закрывал глаза. Ничего не помогало. Рваное дыхание никак не выравнивалось. Это просто сон, сейчас он проснется…       За окном темнело. Сквозняк раздувал тонкие шторы. Становилось холодно. На руках уже запеклась кровь, а высохшие слезы стягивали кожу. А Марк просто сидел у входной двери в наполовину распахнутой куртке, в кроссовках и с пакетом яблок в руке. Красивые, спелые яблоки. Непонятно, откуда они в магазине в ноябре. Но разве это важно? Теперь… — Мама…       Пустота. Так можно было охарактеризовать это чувство. Такая… темная. Без единого просвета. Она медленно расползалась где-то в груди и подступала к шее, мешая дышать. Беспросветная. Без единого намека на свет. Этот свет, эта надежда на лучшее, на то, что все обойдется, умерла несколько часов назад. Мама всегда была самым светлым. Самым прекрасным. Тем, за что Марк без колебания бы умер. Умер бы сам. Но она должна была жить! Жить счастливо и долго. Как в тех глупых сказках, которые она читала ему на ночь в детстве. И ведь… ничего не изменишь. Ничего.

***

      В памяти всплыло воспоминание из детства. Вот он с мамой гуляет по парку и ест мороженое. Они смеются и кормят голубей хлебом из ближайшего ларька. Они слетелись на угощение и отнимают друг у друга кусочки. Теплый летний денек пропускает через просветы между листьями деревьев солнечные лучи, рисуя яркие пятна на асфальте. Маленький Марк обводит их голубым мелом. Надпись «Мама ты самая лучая» тоже написана мелом на дорожке. И рядом много-много сердечек. Мама улыбается и целует его в макушку. Ее улыбка… как же давно он ее не видел. Такую родную, солнечную и… живую. На глаза опять навернулись слезы. Казалось, что они уже закончились… но нет.       Он вспоминал, как в ее день рождения в пять утра срывал соседскую сирень, чтобы сделать ей сюрприз. Она в то утро была такой счастливой. А сейчас что? Сейчас с полки на него смотрела лишь фотография. Марк до скрипа сжал зубы. Он сжимал кулаки, царапал свои руки, шею, только бы хоть немного отвлечься от этой боли и пустоты.       Отчаяние. Да, это было именно оно. Никогда ему еще не было так плохо. Он все еще сидел на пороге, облокотившись спиной на дверь. Затекшее тело уже почти не ощущалось, а глаза слипались. Голова просто разрывалась от царящей там всепоглощающей пустоты. Марк и не заметил, как провалился в полусон-полуобморок, все еще прижимая к себе пакет с сочными и крупными яблоками.