Октагон

Он проводит губами по коже, выдыхая стоны в раскрытые кратеры пор. Слизывает языком сочащуюся из них гемолимфу и дрожит от возбуждения. Пальцами оглаживает покрытые осколками хитина плечи, ковыряет ногтями кожу возле наростов в невыносимом желании содрать ее полностью и обнажить блестящий костяной панцирь до конца, чтобы обглодать тот до зеркальной гладкости. Боль — невыносимо сладкая, оседающая на нервах экстазом; Он старается впитать ее всю, без остатка, насладиться ею сполна, в полной мере принять-подарить. От желания — острого, болезненного, — хочется выть; хочется запустить пальцы под солнечное сплетение и с хрустом развернуть ребра, раскрыв горячее влажное нутро как шкатулку. — Еще немного, моя прекрасность… Стон переходит в мычание. Он облизывает губы и обхватывает налившийся член, ласкает другой рукой грубую влажную кожу ягодиц. Между ними — сладкий вход в горячую тесную влажную прекрасность. Его прекрасность… самую лучшую, самую желанную, самую обожаемую. Острые лепестки входа поддаются вторжению пальцев неохотно, царапают острыми краями, но Он не сдается, и после томительно долгих минут пыхтящих усилий пальцы наконец получается протолкнуть. Слух ласкает протяжный стон. Его прекрасность потрясающе мокрая, дурманяще тесная — после нескольких фрикций Он вынимает оцарапанные пальцы, чтобы слизать с них пряный, остро пахнущий густой секрет. В тусклом желтом свете потолочных ламп слюна красиво блестит. — Кр-р-ра-а-аси-и-во-о… Он снова погружает пальцы, снова вынимает, размазывает секрет по животу своей прекрасности. Будучи мутно-белым, он смешивается с гемолимфой и слюной и стекает по бокам вязкими розовыми разводами. Собрав их на ладонь, Он пробует на язык снова — и стонет, ощущая, как дергает в члене и как завязывается узлом в животе. Он дрочит грубо и жестко, до покраснения и саднящего жжения. Губы обхватывают пальцы один за другим, фалангу за фалангой — невыносимо хочется стиснуть зубы, чтобы с хрустом перекусить кости, дернуть, оторвать руки целиком, выкрутив те из суставов. Его прекрасность нетерпеливо дергает хвостом, под которым истекает перламутровой смазкой яйцеклад. Еще немного, еще чуть-чуть… Так восхитительно и мало. Хочется забрать себе полностью, поглотить, присвоить целиком. Он наклоняется и смыкает челюсти на бедре, отрывая кусок мяса. Крик смешивается со стоном. Гемолимфа покрывает губы волшебным нектаром, стекает в пищевод огненной водой. Его прекрасность брыкается и рычит; Он водит пальцами по ране и пытается протолкнуть их внутрь так же, как в рот или задний проход. Это сложно; гораздо сложнее, чем все то, что Он пробовал до этого. Но желание — сильнее, а потому Он расковыривает ногтями, прогрызает зубами все глубже и шире. Скользко, горячо, влажно — главные ингридиенты умопомрачительного наслаждения. Но Он хочет еще больше. Ему надо еще больше. Он чавкает и широко лижет, кусает и глотает — и стонет, стонет, стонет… Слезы сверкают так же красиво, как и слюна. Он собирает их на подушечку пальца, поворачивает кисть и наблюдает, как по ней стекает соленая дорожка. Нити мироощущения дрожат, резонируют со стонами и дыханием, отдаваясь под грудиной низким гудящим басом. Как же хорошо, как же вкусно, какой же Он счастливый… Глухой удар где-то сбоку отвлекает, рушит Его хрупкий нежный оазис. Его прекрасность недовольно ворочается, а Он цепко осматривает стены, пытаясь высмотреть ненавистного вторженца, который посмел отвлечь. Реальный мир уныл и раздражающ, в нем нет ничего, кроме одной-единственной восьмиугольной комнаты. Переливы меди, латуни и бронзы, одна стена-грань — широкое зеркало. В стене напротив него есть высокий вырез, похожий на дверь, с непонятными знаками над ней, но Он никогда не видел, чтобы она открывалась. Единственное движение и изменение, которое Он вообще замечал — это открытие маленькой полукруглой ниши внизу двери, через которую появлялась еда. Иногда после нее в комнате начинало пахнуть чем-то влажным и неприятным, из-за чего Он сразу же засыпал. Он не знал, есть ли что-то там, за пределами октагона. Иногда Он размышлял об этом, когда не был занят со своей прекрасностью. Исследовал стены, осматривал себя в зеркало, обнюхивал пол и ту маленькую нишу в двери. Она пахла иначе; из щелей тянуло свежим воздухом точно так же, как из металлической решетки под потолком, из чего Он сделал вывод, что там, наверное, все же что-то есть. Такая же комната, возможно. Вполне возможно, что даже с таким же другим Им в ней. И даже, может быть, у другого Него тоже есть счастье в виде прекрасности. Ему хотелось бы, чтобы у другого Него она была, иначе ведь этот другой Он будет очень несчастным. Иногда, особенно когда Его разнеживало после сытной еды, Он ложился в центре комнаты и до боли в глазах смотрел на желтые лампочки в потолке. Если лежать так долго, а потом смежить веки, то в темноте начинали ползать яркие картинки. Порой они складывались во что-то безумно знакомое, что-то далекое и будто бы забытое. Точно когда-то давно, много, очень много снов и линек назад было что-то кроме октагона. И у Него была интуитивная уверенность, что забыл Он об этом «чем-то» совсем недавно; и такая же уверенность, что вспомнить уже не выйдет. Все, на что Он может рассчитывать — это блеклые вспышки в памяти после долгого пялиния на лампы, вроде значения каких-то слов или существования за пределами октагона каких-то предметов. Так, что Его восьмиугольная комната называется октагоном, Он осознал буквально в прошлую линьку. Но вот откуда приходило это знание… Может, его посылали Ему в мозг лампы? Удар не повторяется, но Он почти уверен, что тот пришелся со стороны зеркала. Он медленно подползает ближе, рассматривает свое отражение. Или это все же не отражение? Вдруг это все же тот, другой Он? Если они одинаковые, значит, вполне возможно, и двигаться будут одинаково. Он Ему стучал? Звал? Что-то хотел сказать? — Ты меня слыш-ш-шишь? Собственное шипение стекает с языка, мечется по комнате недобрым эхом, и Он испуганно озирается. Еще, вроде бы, знает, еще помнит, что такое «эхо», но что, если это на самом деле говорит с Ним другой Он? Он пытается понаблюдать за другим собой искоса, но видно плохо. Мечет быстрый взгляд и замечает, как другой Он внимательно за ним следит. Пугался ли он эха? Нет, наверняка нет. Наверняка так же стоял и смотрел. — Ты-ы-ы… Видиш-ш-шь? И снова ответ-эхо. Но на которое отзывается на сей раз Его прекрасность. Ворочается, ворчанием напоминает о себе. Идиот, как Он мог оставить свою драгоценность без внимания! Его прекрасность довольно урчит, когда Он опускает к ней руки, толкается навстречу: Он чувствует, как натягиваются струны нервов и пульсируют вены. Пол каменный, приятно-холодный и приятно-шершавый; Он ползет, чешется об него, трепетно обнимает свою прекрасность. «Любовь» — вспыхивает в голове воспоминание-слово. Он пробует его губами, выталкивает сквозь зубы шепотом. Красивое. Он поворачивает голову и смотрит, как в другого Него сегмент за сегментом погружается покрытый щитками хвост. Разрабатывает, растягивает, толкается все глубже, вспухая сквозь кожу бугром. Рядом, в такт ему толкается Его прекрасность, и Он понимает, что ощущает в этот момент другой Он, потому что чувствует то же самое. Яйцеклад выстреливает в мясо тонким жалом, впрыскивает секрет, и тот разгоняется по телу прохладным ментоловым тайфуном: выдувая боль, расслабляя мышцы, чтобы ничто не отвлекало от сокровенного момента единения с прекрасностью. Толчок, еще один, еще, дальше, чтобы добраться яйцекладом до самого нутра: туда, в сердце под сердцем, чтобы замкнуть кольцо жизни. Он видит, как другой Он скребет по полу ногтями и выгибается, пытаясь насладиться сильнее, насадиться глубже. Видит, как блестит россыпью мелких точек сочащаяся гемолимфа, как текут из глаз красные слезы. Он жалеет, что у Него нет крыльев, что Он не может взлететь из-за распирающей грудину сладкой эйфории — но Он знает, чувствует, верит, что они потом будут. Возможно, пару линек спустя. Полупрозрачные, ажурные, с крепкими жесткими надкрыльями. Его пение и стоны подхватывает эхо, другой Он вторит хрипами и стрекотом. Внутри хлюпает и течет, Он скользит пятками по смазке и выделениям, рвет ногтями надоевшую кожу и облизывает собственные пальцы. Так сладко. Так приятно. Тончайшее, эфирное волшебство — Он был крайне далек от поэзии, плохо помнил, что вообще такое «поэзия», но именно в этот момент жалел, что не может вспомнить подходящих случаю красивых высоких слов. Но как хорошо, что Его прекрасность понимает его и так. Ведь они — одно. Он — одно. Толчок, резкий, быстрый, особенно глубокий. Удовольствие сдавливает-сжимает, выплескивается из члена и выталкивается из яйцеклада. Он прогибается, кричит — и в триумфальный момент, когда Его прекрасность с торжественным тождественным криком обретает свободу, колесо мира — Его мира, Его колесо, — делает свой очередной оборот… Он слепо моргает, разрывая склизкую тонкую пленку, прорывается через плотное мягкое. Уже новый и обновленный вырывается из оболочки старого себя. О приятно-влажный и приятно-теплый пол со скрежетом ударяется твердый панцирь. Он теперь еще крепче, еще красивее — и мясо предыдущего тела еще вкуснее, чем в прошлый раз. Он жадно разрывает его клыками, пробует в работе появившиеся жвала. Стон выходит низким и стрекочущим, слышать его таким необычно. Он погружает в горячее нутро руки, лицо, острый член, подвижный хвост. Ненасытно давится, но не находит в себе сил остановиться даже когда желудок начинает болеть от сладкой тянущей наполненности. И с каждым новым куском, с каждым новым движением Он ощущает, как упирается изнутри в живот пока еще совсем молодая Его прекрасность — распирает, гладит изнутри, ласкает гладкими стенками скорлупы-оболочки. Она в Нем, Он сам в себе, наполненный и довольный, поглощенный-поглативший, любящий-любимый… «Счастье» — еще одно слово-воспоминание. Красивое. Он уже не помнит, что оно означает, хотя чувствует, что помнил совсем недавно. Но это и неважно. Ничего не важно, пока Он с Его прекрасностью не станут полностью едины. И тогда они смогут покинуть октагон…

***

— Что, господа-стажеры, балду стоим гоняем? Двое пацанов почти синхронно отпрянули от бронестекла. Так же синхронно попытались изобразить положенное приветствие. — Господин… то есть, ДиЭс Ë, сэр, мы просто… — К ДиЭсу Вифту нас приставили в лаборанты… — А он отошел. — Сказал, не прерывать наблюдения за объектом Е-1203c. Вот, не прерываем. — А он этого… того. Ë вздохнул, махнул на них рукой, ей же поправил очки и повернулся к бронестеклу, за которым находился объект. Хмыкнул. — Хоть знаете, что наблюдали? Стажеры белели и блеяли, отвечали рвано и невпопад, не иначе как впечатленные увиденным. Выглядело потешно, но Ë это быстро надоело. В самом деле, ну что за детский сад. — В стенах Организации есть и не такие объекты! Отвечайте старшему сотруднику по форме, не то я весь ваш отдел этой твари скормлю за незнание дела подконтрольного объекта наблюдения! Один из стажеров выдохнул, выпрямился и отчеканил, как по читаемому: — Подконтрольный объект класса «Е», номер тысяча двести три, вариация «с», кодовое название «Уроборос». Гуманоид, эволюционирующий методом перерождения, которое происходит раз в два месяца. Поступил в Организацию будучи причисленным к классу «Б» как гуманоид человеческой расы, зараженный неизвестной формой паразитической жизни, но после метаморфоз, происходящих с телом объекта во время каждого саморождения, а также изменений поведения в сторону агрессивного и деградационного, был причислен к классу «Е». Нуждается в пище биологического происхождения — с недавних пор исключительно человечины, — раз в день. Контакт с объектом и его изучение возможны только после введения объекта в глубокий сон при помощи усыпляющего газа или другого транквилизатора. Условия содержания объекта… — Достаточно, — Ë прервал его взмахом кисти и зачесал пятерней топорщащиеся кудри. — Выучил, верю, молодец. Свободны. Я сам здесь дождусь Вифта. Чтобы вломить ему по первое число. Удумал, идиота кусок, молодую поросль один на один с объектом класса Е оставлять. У них и без того восемьдесят процентов вероятность не дожить до звания старших сотрудников. Какой бы обширной ни была организация Эскейп, но новый персонал к ним попадает нечасто, его надо беречь. И какой бы система безопасности ни была — чем черт не шутит… Стажеры пугливо откланялись и приставным крабьим шагом вышли из комнаты наблюдения. А Ë повернулся к смотровому стеклу. По причине высокого положения, он был обязан периодически устраивать разного рода проверки, а потому и знать о каждом объекте подконтрольного филиала все. Каждое дело побуквенно, условия содержания, какой отдел приставлен к объекту ответственным, какой сотрудник какого ранга назначен в отделе старшим… Поэтому Ë лично видел объект Е-1203с при поступлении. И сейчас в сношающей свой собственный труп твари его не узнавал. При поступлении объект выглядел… ну, обычным человеком. Среднего роста, с не очень примечательным лицом, со слабо развитой мускулатурой, не особо высокого образования… Но ныне о том человеке напоминали лишь редкие пучки темных волос на ребристом вытянутом черепе и сохранившаяся на груди и животе полоска светлой кожи. Организации так и не удалось выяснить, чем объект угораздило заразиться — вполне возможно, что данная форма жизни пришла к ним вовсе не из их измерения. При помощи какой-нибудь пространственно-временной аномалии, к примеру. Мало ли, наткнулся этот несчастный на какой-то межпространственный разлом, провалился через него в другой мир, пошарахался там с перепугу по ближайшим кустам, поцарапался о ветку, грязными ногтями почесался, паразита занес, выход нашел да и вернулся. И принес с собой… в себе… вот это вот. Хорошо, что Организация обнаружила его и среагировала вовремя. Объект менялся постепенно, но неумолимо. Шаг за шагом терял рассудок, память и человеческую личину. И теперь выглядел как уродливое, аномальное, хтоническое подобие насекомого на порядок крупнее человека. Ребристая хитиновая броня, угловатые конечности, гибкий жесткий хвост, длинные когти на пальцах, выпуклые сетчатые глаза, как у гибрида хамелеона и мухи, жвала, подвижные клыки, точно у гадюки… Да, пока еще существо было маленьким, размером с ребенка — но за два месяца объект вымахает до взрослой особи. Вместе с тем, как в его чреве созреет яйцо. Он закачает в него, в зародыш, яйцо новое, зародыш родится, еще более приближенный к финальной стадии развития неизвестного паразита, сожрет свое старое тело, вынесет яйцо, созрев до взрослой особи, опять совокупится сам с собой… И так по кругу. Мерзость редкостная, конечно, больная фантазия извращенца какая-то: сам себя трахает, сам от себя рожает, сам себя жрет — такой самостоятельный, прям куда деваться. Не сказать, правда, что подобное сильно уж впечатляло: как он и напомнил стажерам, под опекой Эскейпа каких только аномалий не имелось — от одного лишь упоминания о некоторых объектах класса К или Т даже у Ë щекотало мурашками загривок. И все же… изучить Е-1203с удалось до обидного мало. Что за паразит, откуда… И вопрос, чем это все в итоге закончится. Скорее всего, конечно, паразит сможет развиться до максимума и потом возжелает искать новую жертву. И одной вселенной известно, какими способностями и уровнем сил он к тому времени будет обладать. Ë со скепсисом проскользил взглядом по объекту. Как бы уже не пришлось до следующего уровня опасности повышать. Безумно опасно и безумно интересно. Именно за это Ë и любил свою работу. Любил настолько, что будь возможность — сношал бы ее с такой же самоотдачей, как Уроборос — собственный труп. Досадно, что пока выходило только как-то наоборот. Ë все же не большой любитель пассивной позиции… Да ну где там Вифта носит, до обеда надо еще восемь объектов проверить, а он тут сидит ксенофильную порнографию смотрит! В первый раз оно конечно было интересно наблюдать за Е-1203с — чисто с научной точки зрения, разумеется, — но в двенадцатый уже скучно, одно и то же. Хотя бы орган себе какой интересный в следующий раз отрастил, что ли… Ë выдохнул лошадиным фырканьем и рухнул на стул, отчего тот жалобно скрипнул. Вот только наблюдаемый объект, который находился за бронированным звуконепроницаемым двойным стеклом и который точно не мог ничего ни видеть, ни слышать, внезапно замер и обернулся. И Ë совсем напрягся и нахмурился, когда объект Е… нет, уже определенно — какой по счету, выходит? — К-7337 крадучись подошел к зеркалу со своей стороны. Что за… — Я тебя виж-ж-жу… Пальцы нажали тревожную кнопку быстрее, чем мозг успел об этом подумать. А объект К-7337 улыбнулся и медленно постучал когтем по стеклу прямо напротив лица Ë.