Сегодня буду спать с тобой

Под конец каждой вылазки Леви начинает эту самую вылазку ненавидеть. Разведывательные миссии с Эрвином Смитом во главе — это божий дар, эффективные и безопасные настолько, насколько это вообще возможно для разведкорпуса, это запас лезвий, сигнальных ракет, воды и еды. Это возможность вернуться домой живым — с высокой для разведкорпуса вероятностью. А ещё это грязь, убогий паёк, воняющая потом и кровью форма, гниющие раны и тела, и, разумеется, въедливый запах испарений титанов. Леви кажется, он им весь пропах, пропитался настолько, что титаны бы приняли его за своего, и хочется поскорее отмыться, оттереть от себя эту въедливую дрянь. Большинство людей считают, что титаны не пахнут, говорит Ханджи, поглядывая на темнеющее над костром мясо. Мол, их запах если и есть, то едва уловим человеческим нюхом. Вернувшийся из патруля Мик утверждает, что титаны воняют так отвратительно что почуять можно за десять миль. Леви кажется, что правда где-то посередине. Но прямо сейчас его кожа едва ли не зудит от слоя пота, грязи и титановой вони. Крови нет: Леви даже не поцарапался за эту миссию ни разу. В отличие от остальных. Даже у Эрвина помимо мелких царапин, ссадин и синяков рассечена скула из-за неудачного манёвра, но неглубоко, шрама не будет. Хотя одним больше, одним меньше, думает Леви. Все шрамы ему идут. Он представляет себе тело Эрвина: без грязной одежды, пахнущее чистотой и сохранившее лишь те следы, что нельзя отмыть. Шрамы, рубцы и ожоги. Леви косится на Эрвина, чуть подгоняет лошадь, оказываясь ближе, но не нарушая построения. Эрвин оглядывается на него и сдержанно кивает, затем снова смотрит вперёд — там расстилаются под лимонным солнечным светом кажущиеся безграничными травы, обрамлённые неровными островками деревьев, трепещущие под порывами ветра, словно указывающие дорогу к возвышающейся вдалеке стене, чуть голубоватой из-за расстояния. Этого согласия Леви уже достаточно, чтобы хотеть вернуться в город ещё быстрее. — Слушай, — говорит ему Эрвин, и Леви слушает. У Эрвина глаза холодные, а руки — тёплые. Глаза смотрят внимательно, пристально, но в то же время отстранённо, словно Эрвин сейчас не в своей комнате, сидит на кровати и обнимает Леви, а где-то далеко-далеко, и видит что-то совершенно иное. Леви бы так и подумал, если бы движения рук, оглаживающих его спину и плечи, не были так точны. Леви знает, как ощущается лёгкое задумчивое поглаживание, знает, как Эрвин касается, когда чем-то отвлечён и даже не замечает собственной потребности в контакте. Леви знает тысячи и тысячи прикосновений Эрвина, и любит каждое из них, наверное, даже те, что были резкими и грубыми. Даже готов смириться с тем, что когда-то Смит толкнул его в зловонную грязь — только благодаря этому моменту Леви и смог выбраться из той дыры, где родился и был обречён сдохнуть. Сейчас Эрвин не отвлекается, он мягко водит ладонями по плечами и предплечьям Леви, выделяя чёткие выступы дельт, проходясь по ямочкам за трицепсами и спускаясь вниз к спине, гладя выступы мышц, словно прокладывая маршрут: через большую круглую по широчайшей к копчику. Леви выучил анатомию титанов, поразительно похожую на человеческую, наизусть, чтобы знать, куда бить и как ранить сильнее и глубже, и что нужно разрезать, чтобы обездвижить гигантскую тушу. Ласковые движения Эрвина обездвиживают его лучше любого хвата, заставляют дышать глубже и размереннее. — Слушай, — говорит Эрвин, возвращая Леви к действительности, глядя прямо в глаза. — Это когда-нибудь закончится, и тогда Ханджи станет следующим командующим. Он молчит, словно ждёт вопросов, а сильные ловкие пальцы, способные удержать рукоять УПМ на полной скорости, продолжают обрисовывать выступы позвонков. Леви чувствует кожей каждую мозоль, каждую зажившую царапину, каждый шрам на его руках. Какие-то из этих шрамов он знает и помнит, какие-то для него до сих пор загадка. Как и Эрвин. — Зачем ты говоришь это сейчас? — говорит Леви резко, но из-за шепота это звучит не столько грубо, сколько грустно. — У тебя других тем для обсуждения в постели нет, что ли? Тебе вообще обязательно говорить? Он знает, что именно закончится. Он знает, что Эрвин не бессмертен, но непостижима мысль, что командующий может умереть раньше, чем его «верный пёс». Леви не против быть «верным псом», если речь об Эрвине. Леви не против много чего, но это всё остаётся между ними двумя. Но он точно не желает сейчас разговаривать об этом пораженческом дерьме. — Разведкорпус — последняя надежда человечества, — тихо объясняет Эрвин, не отводя взгляда. — И самое ценное, что у меня есть. Но отдаю я его не тебе. Леви презрительно щурится. Бьёт по запястью, заставляя убрать руки и шипит: — Больно мне нужны твои подачки. Эрвин в ответ перехватывает его за ладони, ловким привычным жестом сплетая пальцы, и прижимает к кровати, наваливаясь. Его взгляд всё ещё впивается в глаза Леви, нематериально и почти болезненно. Леви старается прожечь взглядом в ответ. — Ты больше не скажешь ни слова о корпусе, пока мы не закончим трахаться, — цедит он, словно ультиматум. Эрвин этот ультиматум принимает — и затыкается. Блядь, думает Леви, он реально не способен думать ни о чём, кроме корпуса? Где чёртовы грязные фразочки, в конце концов? Эрвин мягко перебирает короткие тёмные пряди, его движения всегда осторожные, когда дело доходит до личных, интимных касаний. — Следующая вылазка через месяц, — шепчет он, и формально у него есть право трепаться о своей работе: трахаться они закончили. Леви недовольно закатывает глаза, но с коротким вздохом заставляет себя задуматься о словах Эрвина. — Ты опять рвёшься наружу, — замечает он. — Рано. Похоронные даже не успеешь разослать. Эрвин пожимает плечами, прижимает Леви к груди и поглаживает пальцами по плечу. Не смотрит в глаза, значит. — Я начал заполнять списки погибших и запросы на выплаты вдовам и детям ещё во время похода. Леви требуется пара секунд, чтобы осмыслить это. — Я не могу понять, ты гений или псих. — Всё сразу, иначе нельзя. — Поэтому ты командующий. — Леви утыкается носом в до неприличия мягкую и упругую грудь Эрвина, чёрт возьми, какой же он идеальный телом... — И поэтому остальные тебя боятся. — Уважают, — поправляет Эрвин. — Похуй, одно и то же. Эрвин не говорит о том, что разница колоссальная, но смысл в этом сравнении есть. Люди боятся титанов до ужаса, до первобытного страха, заставляющего намочить штаны и бежать не глядя куда угодно, бросая оружие и даже не думая о сопротивлении. Даже обученные солдаты продолжают бояться: их учат только преодолевать страх, но ничто не способно избавить от этого кошмара. Эрвин знает, что он для своих людей — сила, способная сравниться с этим, и трепет, испытываемый каждым в разведкорпусе, почти одинаков: что перед командующим, что перед титанами. Разница в том, что Эрвин Смит — человек и на их стороне. Поэтому, наверное, Леви прав: в какой-то степени его боятся. Для Эрвина это не особо имеет значение, пока его оружие — как политическое, так и обычное — работает как надо. У него есть мечта. И у него есть Леви, способный исполнить эту мечту вместе с ним. Следующая экспедиция начинается через месяц, как Эрвин и планировал. Все похоронки и запросы на выплаты разосланы и одобрены вовремя. В ночь перед вылазкой Леви замечает на столе Эрвина две стопки частично заполненных листов. Он присматривается к ним раньше, чем Эрвин успевает убрать их в ящик и запереть: первая стопка — письма с прошением о компенсации за ранения и пенсии, а вторая — посмертные. Почему-то Леви кажется, что где-то лежит пара таких же бумажек и с его именем — только вот её незачем будет отправлять. У Леви остался только разведкорпус. Они выезжают с рассветом: как всегда великолепные, провожаемые толпой, с лучшим снаряжением, какое только можно раздобыть, и их лица сияют решимостью и едва заметной обречённостью. Эрвин объяснял перед выездом, как важно держать лицо перед горожанами. Леви задумывается, пока его слушает: а есть ли у Эрвина бумажки на случай собственной смерти? Вспоминает тот разговор и осознаёт: ну конечно же есть. Леви сделает всё, чтобы их никогда не использовали. Они сидят над картой, уже сгущаются сумерки, но костёр и так слишком близко, того и гляди заденет всполохом искр — и тогда труды экспедиции пропадут зря. — Нам нужно двигаться дальше, — выдыхает Эрвин. — Но у нас слишком много раненых. Переночуем здесь, а завтра утром развернёмся на север. Эрвин хочет ехать дальше, Эрвин жаждет продвинуться на юг: туда, откуда появляются титаны. Где-то там лежит разгадка их появления и, наверняка, ключ к их уничтожению. Эрвин должен идти дальше, чего бы это ни стоило. Леви видит его взгляд, и читает в нём всё это. Знает, что приказ разворачиваться отдан лишь потому, что малым составом сильно вперёд не продвинуться, титанов будет всё больше, а разведчиков — всё меньше. И, если поставить сейчас на кон всё, то следующей экспедиции может и не быть. Эрвин азартный игрок, но он не дурак. Леви смотрит на его лицо, в сгущающихся сумерках оно кажется всё более каменным, его оживляют лишь отсветы желто-рыжего пламени. Он придвигается ближе, аккуратно складывая карту, и тихо говорит, почти шепчет: — Сегодня буду спать с тобой. Они не трахаются. В походе не до этого, слишком грязно и тревожно, толком расслабиться не выйдет. У них и внутри стен-то не всегда получается расслабиться сразу после похода. Эрвин прижимает Леви к себе, тот утыкается в его грудь и прижимается в ответ, словно котёнок. Словно маленький опасный зверь, готовый в любую минуту атаковать. — Я хочу знать, — тихо шепчет Эрвин, едва слышно, больше для себя даже. — Ужасно хочу знать, что там — дальше. Хочу знать, как устроен наш мир на самом деле, прав ли был мой отец, правы ли были все те люди, сгинувшие без следа за незаконные слова. Неужели наш маленький мир — это и вправду весь мир, всё оставшееся человечество? А если есть кто-то ещё? Кто-то, кто сражался с титанами и победил — или даже объединился с ними? Или... — Не неси чушь, — встревает Леви. — С ними нельзя договориться. Эрвин на секунду замолкает, но тут же парирует: — Вспомни колоссального и бронированного. Они действовали быстро, точно и разумно. Я бы сказал, что это была продуманная операция уничтожения, и кто знает, почему они не продолжили вторжение дальше. — Уверен, ты знаешь. В этот раз Эрвин молчит чуть дольше. Леви выжидает, затаившись, словно хищник перед атакой, даже дыхание задерживает. — Это была разведка, — твёрдо произносит Эрвин. — Они впустили титанов внутрь, проломив ворота, и исчезли. Если бы... Если бы я обладал подобной силой и видел наши стены впервые, я бы так и поступил: ударил в слабое место, дав атаковать расходной силе — и затаился, наблюдая. — Колоссальный мог затаиться? — Леви не сдерживает сарказма. — Как-то смог. Он исчез сразу после атаки, как и его союзник. Леви чувствует — у Эрвина есть мысли и насчёт этого, но их он пока не озвучивает. Это и не нужно. Когда будет приказ — Эрвин его отдаст, и тогда Леви выполнит всё, что ему скажут. А до этого они могут лежать вдвоём в одной палатке, обнимаясь, и дожить до утра. А затем — до следующего, до следующего и до следующего утра. Чтобы ничего не «закончилось». Никаких «когда-нибудь». Ночь жаркая и душная, в городе Леви вообще душно в последнее время. Внутри стен тоже гуляет ветер, но он совершенно другой, не такой, как за пределами захваченных людьми земель. Зато лучше, чем затхлость подземного города. Леви знает, что перед экспедицией у Эрвина дел по горло, и что тот будет сидеть допоздна, поэтому выбирается на крышу казармы, гуляет по длинному слому плоскостей — он знает, что даже без привода не упадёт, а держать равновесие он может хоть во сне. Он балансирует то на носках, то на пятках на краю здания, прикидывая, прыгнуть ли на дерево или листья за воротом того не стоят, когда слышит голоса кадетов. Их ни с кем не перепутаешь: дурманящая радость скрывает дрожь, как всегда перед первым выездом. Леви уже наловчился различать эту интонацию, смесь страха, отчаянной решимости и бахвальства. Он тихо сидит на крыше и слушает чужие обещания, подбадривания, сокровенные страхи и признания. Для многих это будет последний раз. Они это знают, но отчаянно надеются. Леви надеется тоже, каждый раз, хотя и не верит в собственную надежду. Он верит в Эрвина и в себя. Этого хватает. Леви долго слушает чужой разговор, и ему почти противно от того, что он чувствует что-то полузабытое, щемящее, похожее на ностальгию. Он ведь не должен радоваться тому, что напоминает ему о сожранных титанами друзьях, да? — Ты радуешься, потому что эти кадеты живы, — уверенно истолковывает его чувства Эрвин. У него это почему-то хорошо получается, и Леви ему в этом плане осторожно доверяет. Осторожно — потому что некоторые вещи Леви скрывает даже от него. — До них-то мне какое дело, — фыркает Леви, утыкаясь Эрвину в плечо. Когда они сидят на кровати, это намного удобнее делать, чем когда они стоят. За окном уже занимается рассвет. Солнечный свет ползёт, пробиваясь сквозь утренний туман, разгоняя сумерки и натыкаясь на Стену. Тени под стеной постоянные, там пахнет плесенью и сыростью, и Леви каждый раз морщится, когда проезжает через ворота. Но до выезда ещё пять часов, и пока они с Эрвином сидят напротив окна, смотрят на медленно просыпающийся город. — Сегодня покажем им вид со Стены, — почти гордо выдыхает Эрвин. Леви косится на него, но ничего не говорит. Он знает, как тянет Эрвина в новые, неисследованные земли, как тот жаждет узнать больше, чем позволено. Может, они тоже вместе посмотрят на те тайны, которые скрываются за пределами изведанных краёв. Может, этот огромный мир окажется не таким отвратительным, как их запертое в трёх стенах человечество.