Сумерки Припяти

Она поднимается на крышу кинотеатра «Прометей». Давно заброшенное здание высится над одинаковыми бетонными коробками домов Припяти. Сегодня тепло, почти жарко, и для неё это повод скинуть тяжёлый бронежилет, и расстегнуть плотную форменную куртку — серо-синий камуфляж, коричневые пластины защиты. Под курткой лишь тонкая футболка цвета хаки. Она ускользает от общего костра неслышно, выбирается на крышу. Садится на парапет, свесив ноги на улицу, раскидывает руки, как крылья. Рыжее солнце играет на рыжих волосах, заставляя их гореть. Тонкие лучи целуют бледную от вечного полумрака кожу. Она болтает ногами, смотрит куда-то вдаль. — Наебнешься, — сзади звучит грубоватый, но родной голос. Тяжёлые шаги останавливаются в паре метров. Она откидывается назад, укладываясь спиной на парапет, смотрит на пришедшего снизу вверх. — Значит, такова Его воля, — в зеленоватых глазах пляшут смешливые искорки. Она легко и привычно скрывает эмоции за улыбкой, за почти детским смехом. — Слезь, говорю, — ворчит он, щуря тёмные глаза на солнце. Она фыркает, однако не может ослушаться, перекидывает ноги обратно на крышу и встаёт с парапета, маленькая рядом с ним, потрепанная, как воробушек. Улыбается, отводит взгляд. — Чего ушла? — деланно-равнодушно. — Хотела побыть сама с собой, — короткое пожатие плечами. — Редко когда это удаётся. — Мне уйти? — он поднимает бровь, уже зная, что услышит в ответ. — …нет, — она тяжело вздыхает. Рядом с этим человеком невозможно врать, даже самой себе. Не получается и всё тут, он всё равно насквозь всё видит. Шаг, ещё один. Она упирается ладонями в широкую грудь, но через пару секунд расслабляется, позволяет себе просто прижаться к чужому плечу. Какая разница? Их здесь никто не видит, только Зона да взор Монолита — свидетели странной сцены. Она вытирает злые слезы кулаком, когда запястье перехватывает чужая сильная рука. — Ну чего ты… — и голос, такой резкий, обычно звучит мягче самой приятной музыки. Она вздыхает. — Не знаю. Нахлынуло что-то. Извини. Он молчит, смотрит задумчиво в глаза. Многим под этим взглядом неуютно, он как рентген, всё насквозь видит. Но не ей. Она лишь слабо улыбается, смотрит в ответ так же прямо, не отводя глаз. Он подцепляет пальцами подбородок, приподнимает её бледное от недосыпа лицо. Смотрит ещё пристальнее, ещё пронзительнее. Прикосновение губ — как током. Она неловко улыбается, краснеет, отводит взгляд. Маскирует смущение шуткой. — Хах, знаешь… на Большой Земле песня такая дурацкая есть, там поётся «у губ твоих конфетный-конфетный вкус». Вот. А у твоих немножко спирта и травы, горьковатые такие. Это дьявольски приятно, и спиртовой привкус не отталкивает, напротив, тянет вновь его ощутить. Она не отказывает себе в этом желании. Смешивается на губах вкус спирта и трав от него и вкус непонятно откуда взявшегося в Зоне кофе от неё. — Будешь пить много кофе — сердце посадишь, — он ворчит, а она лишь смеётся в ответ. — Жить вообще вредно, а? Не помру, куда я денусь. Кто будет на посту у главной дороги стоять? — Балда ты. — Согласна. — она утыкается носом в широкое плечо, обхватывает чуть дрожащими руками крепкую фигуру мужчины. Интересно, как он умудряется сохранять столь восхитительную мягкость в условиях Зоны? Монолит что ли бережёт своего проповедника? Или какие-то мутации в организме? — Перестань. — Что? — она недоуменно хлопает ресницами. — Думаешь громко, — усмехается мужчина. — Я почти слышу, как скрипят в твоей голове шестерёнки. — А ты их смажь, и не будут скрипеть, — она чуть дуется, но вскоре оттаивает, трётся щекой о плечо, как котёнок. Он сухо усмехается. — Двусмысленно звучит. — А… — до неё доходит, и скулы вспыхивают пунцовым. — Сумрак!!! Он хрипловато смеётся, треплет ладонью огненные волосы. Девочка щёлкает зубами, делая вид, что хочет укусить. Мужчина фыркает и одним лёгким движением подсекает её под колени. Она взвизгивает, однако от удара головой о крышу «Прометея» её спасает уверенная хватка сильных рук. Они лежат на крыше под золотыми лучами солнца. Белая облицовка виднеющегося рядом дома сияет, словно перед ними возник ниоткуда античный храм. — Смотри, — девушка вытягивает руку, — дом словно светится. Я видела на фотках старинные храмы, там иногда позолоченными плитками отделывали часть фасада. Вот и здесь так. Кусочек античности в нашей суровой Зоне. Он не отвечает, лишь смотрит пристально, так, что она начинает смущаться и отводит взгляд. — Т-ты чего так уставился? — Иногда я думаю, что ты ещё мелкая совсем, — лёгким движением он заправляет за ухо девушки рыжую прядь. — А потом понимаю, что это не так. Ты как две стороны листа мать-и-мачехи, с одной мягкая, нежная, совсем девочка, А с другой — холодный и жёсткий воин. Интересное сочетание. — А ты… — она чуть призадумалась, склонила голову. — Хм… Знаешь, я когда-то читала, что в Мексике выращивают удивительные сорта острого перца. Они на вкус то фруктами то шоколадом отдают, — она усмехается, видя недоуменный взгляд проповедника. — Вот ты прямо как эти перцы. Острый, жгучий, порой до боли, мало кто способен хотя бы надкусить. Но если всё же добраться до самой сути, под жгучей остротой перца — фруктовая сладость с тонкой ноткой шоколада. Сладость на грани с болезненной остротой. Она задумчиво вырисовывает непонятные узоры на поверхности чужого бронежилета. Солнце пригревает, и сонливость накатывает сама собой. От чужой формы пахнет пылью, металлом, кровью и немного какими-то травами. Наверное те, на которых он свои адские настойки готовит, скользит в голове ленивая мысль. Сонную негу прерывает резкая трель будильника на КПК. Девушка недовольно морщится, вытаскивает наладонник. — Блин. Мне в караул пора заступать, — она недовольно встряхивает головой. — Опоздаю — Норт всю душу вынет. Она неохотно поднимается, наспех приглаживает ладонью волосы. — Ты здесь останешься? — Возможно. — тёмные глаза блестят в золотых лучах. Девушка машет рукой и скатывается вниз по лестнице, едва не навернувшись через перила. Он спускается, когда девчонка уже наспех затягивает ремни бронежилета. — Птица! Где тебя носит? — суровый голос брата Норта откуда-то от входа. — Да иду, иду! Дай ремни затянуть! — она чертыхается, воюя с упрямыми застёжками. Наконец, бронежилет затянут, и девушка несётся к выходу, у которого уже видна рослая фигура главы караула. Мимо что-то пролетает — кажется, смятая банка от энергетика, пущенная уверенной рукой. — Шлем надень, дурында! — Да ща, ща, — она на ходу пытается нацепить шлем. Вторая банка прилетает чётко в затылок. — Шлем, говорю! Потом в караул! Приходится остановиться, чтобы надвинуть шлем на лицо и наглухо закрыть его. Изменённый бронёй голос звучит по-прежнему задорно. — А то что, вместо банки бутылку кинешь? — она выскакивает за секунду до того, как бутылка всё же прилетает по адресу Трое бредут по дороге. Под их ногами хрустит растрескавшийся старый асфальт, и звук этот смешивается с тихим потрескиванием «Электр». Девочка оглядывается ещё немного робко — неужели ей и правда место здесь, среди этих сильных смелых людей? Неужели… Она достойна? Караул — дело уже почти привычное и весьма скучное. Они перебрасываются какими-то незначительными фразами, следят за ПДА и внимательно осматривают окрестности в бинокль. — Птица. — М? — она оборачивается к главе караула. — Алладин, проверь-ка вон тот угол, — мужчина указывает куда-то вдаль, — отсюда его не рассмотреть. Если кто есть — стреляй без предупреждения. Дождавшись, пока парень уйдёт, он смотрит до ужаса внимательно. — У вас с проповедником что-то есть? — Что? — она давится водой из фляги, которую пьёт в этот момент. — Норт, ты че, водки перебрал? Где он и где я? Она хмыкает и отворачивается, деланно сосредотачивается на осмотре местности в бинокль. — Тогда почему он пошёл за тобой сегодня? — Удивился, что я так смылась, — она нервно дёргает плечом. — Какая разница? Мы просто поговорили. — Херово врешь, — припечатывает Норт. Она, не оборачиваясь, показывает командиру фак. Между тем погода портится. Над Зоной вновь стягиваются тучи, и вот уже мелкий противный дождь, грозящий перейти в ливень, моросит над мёртвым городом. Домой они возвращаются уже под дождём. Девочка неуютно передёргивает плечами, но молчит. К ночи гроза расходится. Походное одеяло и спальный мешок спасают от холода, однако уюта это не добавляет, и после каждого раската грома она нервно съёживается. «К чёрту. Если я не высплюсь и буду засыпать в карауле, будет хуже.» Сказано — сделано. Она неуверенно выбирается из спальника, накидывает на плечи одеяло, как плащ, и тихо выскальзывает из женской части базы. Пробирается мимо мужского крыла, как они окрестили восточную часть, и тихонько поднимается наверх. Замирает перед тяжёлой дверью, не решаясь постучать, неуверенно царапается. Ответа долго нет, и она уже хочет уйти, как вдруг дверь распахивается. -??? — молчаливый вопрос чувствуется без всяких слов. — Эм… Просто… Гроза такая сильная… — она смотрит в пол, на стены, на край своего одеяла, куда угодно, но не на проповедника. — И гром. Вот. Он не произносит ни слова, просто чуть отходит в сторону, позволяя ей проскользнуть в комнату. Здесь она впервые. Комната выглядит вполне обычно — кровать, стол, на котором стоит початая бутылка водки, на стене висит оружие, в углу свалена большая часть формы. Она чуть вздрагивает и запахивается в одеяло плотнее — тонкая футболка не спасает от ночной прохлады. Он смотрит пару секунд, а затем всё так же молча растягивается на довольно широкой кровати, хлопает ладонью рядом с собой. Она благодарно улыбается и поспешно забирается под бок своего лидера, наставника и возлюбленного. Жмурится удовлетворенно, выдыхает, прижавшись к тёплому телу. За окном снова гремит гром, и она нервно жмётся ещё ближе. Он обнимает, ласково касается волос. — Ну что ты? — низкий голос патокой растекается где-то возле самого сердца. — Не знаю. Во время грозы я всегда чувствую себя одиноко, — она тихо вздыхает и обхватывает мощное тело обеими руками. Утыкается носом в чужую шею, вдыхая запах пороха, пыли и немного пота. Сердце привычно сбивается на более быстрый ритм. — У тебя сердце бьётся, как у испуганной птички, — он чуть усмехается, накрыв горячей ладонью грудь. В ответ на это сердечный ритм становится ещё быстрее. — Хм. Интересная реакция, — обжигающее дыхание на чувствительной коже шеи. — А если вот так?.. — он медленно скользит ладонью ниже, задирает тонкую ткань. Она полузадушенно стонет и вздрагивает. — Какая чувствительность… От каждого прикосновения по телу расползается жар, и она просто надеется, что в полумраке комнаты не видно, как сильно раскраснелись щеки. Тело выдаёт непривычную реакцию, словно ошибка в коде. Неверное срабатывание программы. Она тяжело дышит, неуверенно, робко касается в ответ. Пальцы дрожат и девочка пытается унять эту дрожь. — К-какое странное ощущение… — голос выходит сдавленным, пищащим. Понимающая усмешка в ответ вызывает желание спрятаться под одеяло. Однако ей не дают это сделать — одним плавным движением он нависает над ней, хищно усмехается. Она скалится в ответ, щёлкает зубами — не думай, что перед тобой какой-то воробушек! Однако поцелуя достаточно, чтобы напряжение ушло. Руки сами скользят куда нужно, фиксируются замком на спине мужчины. Жарко, жарко, мир плавится в огне, мир вокруг — красно-черный с запахом пороха, крови и железа. Страха нет, лишь безграничная нежность и благодарность. Она моргает, чувствуя, что по щекам текут слезы. Слов не нужно — они понимают друг друга без них. Может, просто научились, а может, это дар Монолита. Хорошо, что на верхних этажах никого, кроме них… «Мда, что подумала бы мама», — ехидно думает она сама про себя, охотно подставляясь под движения горячих ладоней. Рядом с этой силой она ощущает себя совсем хрупкой, маленькой, подчиняющейся, принадлежащей. Они переплетают пальцы. Девушка сжимает дрожащей ладонью чужую, надёжную и широкую, будто боясь, что это окажется лишь сном. Глаза в глаза, огненное марево вокруг. «Жар твоих волос — Угли в январском костре, Я в нём сгораю», — крутятся в голове строчки из фильма. Обжигающий поцелуй-укус в ключицу. Мир взрывается на тысячи зеркальных осколков, в каждом из которых лишь одно отражение. С непривычки быстро клонит в сон. В полудрёме она чувствует прикосновения влажной ткани, а затем надёжные сильные объятия. И позволяет себе, наконец, отключиться после долгого дня.