над пропастью во ржи

Дверь можно было открывать и не с ноги, но Игорь Гром не будет Игорем Громом, если откажет себе в таком удовольствии. В небольшом полуподвальном помещении все белое, как в больнице; девушка-администратор за стойкой смотрит испуганно и тянется явно к тревожной кнопке. — Спокойно, — бросает Игорь. — Полиция уже здесь. Где этот мудак? Обходится без уточняющих вопросов — девушка показывает пальцем на соседний зал. Мудак один — хорошо, жалко было бы напугать до смерти какого-нибудь невинного клиента. Он весь черная клякса на фоне белых стен: темные волосы, черная футболка, черные джинсы, черные линии татуировок по смуглой коже. На Игоря смотрит совершенно спокойно, даже когда тот бесцеремонно хватает его за ворот и толкает к стене. Только комментирует негромко: — Инструмент мне не попорть. Денег стоит, вообще-то. — Я тебе рожу попорчу, ублюдок. Ему семнадцать, и ты прекрасно это знал. Мудак, к его чести, даже не пытается отпираться, только пожимает плечами. — Я не в студии делал, а у себя дома. По дружбе. Зачем сюда пришел шорох наводить? За это Игорь встряхивает его еще раз, так, чтоб клацнули зубы. Затем, что адрес ублюдка, как и полные имя-фамилию, Лёша называть отказался, как последний партизан. Только полный обыск всего, включая соцсети, помог выйти на страничку в инстаграм с фотографиями работ — в основном приличного размера полотен на спинах, руках и ногах. У Лёши было не такое масштабное (иначе бы Игорь уже пересчитывал мудаку зубы), только короткий росчерк на запястье. Игорь сказал: пойдешь сводить прям завтра, и Лёша разорался в ответ: пошел ты, я не ребенок, ты мне не отец, нечего указывать. Хули там, совершенно прав. Игорь ему не отец, не сват и не брат, Игорь ему майор полиции. Обращение будет соответствующее, раз по-хорошему у нас теперь никак. — Тебе пизда, ты понимаешь? — Не понимаю. Развей, — Игорь сталкивается с совершенно спокойным взглядом синих глаз, и от этого злится еще больше. Он планировал эту сцену не так. Шаг первый: он врывается и громко кричит. Шаг второй: перепуганный татуировщик пристыженно пресмыкается и умоляет не ломать ему жизнь. Шаг третий. Шаг третий. Шаг третий: Игорь чувствует себя так, как будто контролирует ситуацию. Неправда, но иногда немного лжи во благо необходимо, чтобы не поехать крышей окончательно. Например, когда подросток, которого ты самовольно назначил своим подопечным, буквально ускользает из твоих пальцев. — Закон эту сферу не регулирует. Правил салона я не нарушал. Хочешь подать в суд и стребовать с меня компенсацию? Я не брал с него денег. Кроме того, — татуировщик щурится, то ли присматриваясь, то ли насмешничая, — не думаю, что твои слова будут иметь вес. Ты же не его законный представитель? — Государство его законный представитель, — совсем не задетый за живое Игорь натягивает ворот чужой футболки как удавку. — Детдом «Радуга». Ты сироту разукрасил, мудила, у тебя вообще совесть не чешется? — Когда твой законный представитель — детский дом, закону на тебя насрать, — вот теперь мудак откровенно ухмыляется. — А я по закону и не собираюсь, мразь, — обещает Игорь, натягивая сильнее, до треска ткани. — Знаешь, мне это даже нравится. Вот больной урод. — Когда тебя душат? Щас устрою тебе кинки-пати на все деньги, — Игорь почти рычит, но раньше, чем успевает воплотить угрозу в жизнь, мудак хватает его за запястья сильными теплыми пальцами. Не отталкивает, не выкручивает, но сжимает крепко и держит, не давая особо шевельнуться, и получается, что уже не Игорь его на месте удерживает, а он его, и вот оно, снова ощущение контроля ускользает, и не известно, на что придется пойти, чтобы его вернуть. А ведь он хотел обойтись без переломов. — Когда кому-то не плевать, — мудила все еще смотрит прямо в глаза, как будто начитался книжек про доминирование, кто первым моргнул — проиграл и всё такое. — Палку ты, конечно, перегибаешь, но волнуешься за балбеса. Буду спать спокойнее. От неожиданности Игорь разжимает пальцы. — Ну спасибо, блядь. — Пожалуйста. — Ты серьезно думаешь, что ничего плохого не сделал? — Обижаешь. Я сделал всё на высшем уровне. Это тебе не партак шилом и чернилами за гаражами — всё аккуратно, чисто и стерильно, — мудила стряхивает с себя невидимые пылинки, складки на ткани разглаживаются сами собой, раз и не было никакой драки. — И ему семнадцать, а не семь. Взрослый парень, знает, чего хочет. — Взрослый, только безмозглый. — Безмозглые свастику бьют. — Не передергивай. Ему еще на работу устраиваться однажды. — И что? Он не хуй на лбу набил. Если приспичит, спрячет под ремешок часов или манжету. Но вообще лично я считаю, что такая работа, на которую тебя из-за невинной татушки не возьмут, уважающему свои права и свободы человеку не нужна. — Сказал татуировщик. — Военный в отставке. Снова не то, чего Игорь ожидал, и это явно написано у него на лице, потому что мудила улыбается уж слишком снисходительно, как будто спрашивая: что, съел? Бесит, блядь. И самое противное — это действительно заставляет Игоря посмотреть на ситуацию немного иначе. Тату-мастера — которые правда мастера, а не вчерашние зэки, делющие партаки желающим у Бустера в клубе, — в его представлении эдакая богема, где-то рядом с ними секс, наркотики и плохая современная музыка, и Лёшу уже начали затягивать в сети порока, по одному рисунку на теле за раз. А он, выходит, не уследил. Но бывший военный — это серьезно. Бывший военный херней заниматься не станет, да? Да хера с два. Игорь вспоминает, что пришел сюда ругаться, но бросаться на совершенно спокойного человека тяжело. Сразу появляется чувство, что это ты тут... немного того, а он — наоборот, в своем праве. — Это всё не значит, что ты, мудак посторонний, должен поощрять его вести себя безответственно. Мудак обходит его совершенно спокойно, подбирает с пола разлетевшиеся бумажки, пачку перчаток и еще какую-то мелочь, которую Игорь уронил со столика и не заметил. Расставляет все аккуратно, оборачивается к Игорю — тот все еще ждет, скрестив руки на груди, — и отвечает вопросом на вопрос. — Товарищ майор, — Игорь не представлялся, но не время сейчас уточнять. — Ты в жизни кого-нибудь терял? Вопрос закономерный, понятно, к чему татуировщик ведет, но Игоря все равно застает врасплох, и он теряется между «мне тридцать, конечно, я уже кого-нибудь терял» и «это не твое дело, мудила». В итоге он просто поджимает губы, а татуировщик кивает, как будто этого ему достаточно, и присаживается на высокий крутящийся стул, поставив пятку на маленький выступ и спустив руки между широко расставленных коленей — максимально открытая поза, как назло выставленная против зажатого, закрывшегося майора. — Я так и думал. Ну и вспомни, ты, майор, ответственно себя вел тогда? — Да, — коротко отрезает Игорь. — Молодец. Уважаю. А хотелось как? Хотелось — закинуть в рюкзак трусы и майку и сбежать как можно дальше, пешком до самого Владивостока, а квартиру с кровавыми подтеками в ванной сжечь, и весь сраный город сжечь, и никогда больше не видеть никого из тех, кто помнил Константина Грома живым, кто будет смотреть сочувственно и предлагать насквозь фальшивые слова утешения. Как будто он без них не знает, что его отец был хорошим человеком. Как будто они могут обещать, что станет легче. Он ограничился тем, что сбрил кудри и поступил в академию МВД. Но хотелось — хотелось многого. — Видишь. Всё ты понимаешь, майор. Зачем тогда так бесишься? Понимает. Лёша считал иначе. Лёша кричал: тебе меня никогда не понять, а Олег — понимает. Какой-то мутный Олег без фамилии, который бьет на дому татушки семнадцатилетним пацанам без согласия родителей, опекунов и майора Грома. Пошёл ты нахуй, Олег. — Откуда ты знаешь, что я майор? — А ты откуда знаешь про меня? — Игорь дергает плечами. А то не ясно. — Именно. Лёша про тебя говорил. — Жаловался, какой товарищ майор мудак и как мешает ему жить свою жизнь? — Говорил, что кроме тебя и Сергея Разумовского никому вообще нет дела до того, что творится в городе. Особенно с теми, кто не может дать на лапу, чтоб подчеркнуть важность дела. Что только из-за того, что есть ты, он не пошел к Гречкину с пистолетом после суда. — Откуда у него пистолет... — У него нет пистолета. Но он же детдомовский. Может, мы не умеем платить за коммуналку, зато знаем, как достать такие вещи, — Игорь остро цепляется за это «мы» и наконец-то в голове щелкает ответ на вопрос «зачем какой-то мужик с запредельным ценником бесплатно сделал татуировку детдомовскому пацану, у которого всех денег — сто пятьдесят карманных в день на обед в школу». До этого варианты ответа были самые страшные, причем Лёша его вопросы «чем еще вы с этим Олегом занимались» явно понял не так и теперь Игорь записан им не только во враги всего хорошего, но и в гомофобы, и это еще один отдельный разговор, который им предстоит иметь, и, блядь. Игорю нужно научиться засовывать кулак в рот вместо того, чтоб говорить сразу то, что подумал. Желание орать и бить по лицу куда-то сдулось, оставив после себя пасмурное, плаксивое, колючее настроение. «Как мышь на крупу», говорил дядь Федя в детстве, и доставал своими попытками рассмешить, добиваясь в итоге одного: чтоб Игорь всерьез разозлился (перестал, когда злость Игоря из смешной стала по-настоящему пугающей). — Майор, — окликает мудак (не такой уж и мудак, если подумать, так, средней паршивости гражданин с серой моралью, но Игорю все еще трудно с этим смириться). — Я пацану ничего плохого не желаю. И с тобой хочу разойтись на хорошей ноте. Мне проблемы не нужны. — Думать надо было перед тем, как хуйню делать, — ворчит Игорь, но звучит ненатурально даже для себя самого. Олега не-мудака это только заставляет усмехнуться. — Не хуйню, а искусство. Взятки берешь? — Я тебя щас все-таки привлеку. — Не получится. Я не деньгами предлагаю, — он широким жестом указывает на кушетку. Игорь пару секунд обрабатывает мысль и едва не начинает смеяться в голос, хватает только представить. — Ёбу дал? Какие мне татуировки? — Любые... которые уложатся в ближайший час, так что ничего масштабного, — Олег бросает взгляд на часы и чешет в затылке. — Полтора максимум. — Мне ничего не надо. — Каждому что-то надо, — говорит Олег неожиданно уверенно, как будто даже не пытается его убедить, просто констатирует факт. — Нужно только прислушаться к себе. Вспомнить, что ты терял. Или, может, ты хочешь что-то помнить? Или забыть? — А забыть это как поможет... — Ты удивишься. Так что, будем забывать? — Нет, — Игорь быстро моргает, пытаясь понять, как попал в эту точку. Консультанты в магазинах бытовой техники и то не так профессионально обрабатывают. — Нихуя у тебя тут философия, оказывается. — Да ты не бойся, перышко на ладошке я тоже могу, — Олег хмыкает себе под нос. — Но лучше, когда у клиента есть идея. Тебе же тоже маньяков ловить интереснее, чем раскрывать пятое ограбление вино-водочного за месяц? — Маньяки между собой только в кино различаются, — отвечает Игорь, немного хмурясь, не столько на Олега, сколько на череду воспоминаний. — На деле одно и то же. Караулит в лесополосе, насилует, душит. Меняется только цвет глаз на фотороботе. — Буду знать. Ты садись, в ногах правды нет. Игорь садится, просто чтоб быть с Олегом на одном уровне. Олег легонько прокручивается на стуле туда-сюда, раскладывая свои татуировочные штучки. На фоне негромко играет музыкальный центр, прокручивая подряд все альбомы БИ-2. Игорь пытается представить, какую татуировку он бы хотел. Он знает: у Юльки есть половинка сердечка на предплечье у самого локтя («не спрашивай, я была маленькая и глупая и думала, что это на всю жизнь»), и строчка из одного из этих рэперов, которые пихают в тексты много умных слов вместо мата, и еще мелким текстом на бедре «Статья 29, пункт 5. Гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается». У Саши было больше, значки и узоры, на вопросы про которые она пожимала плечами: просто красиво, понравилось, смотри, как перетекает с плеча на лопатку. Гречкин разукрасил себя крошечными татушками, каждую из которых Игорь может нарисовать с закрытыми глазами и ненавидит от всей души. На Олеге явно много всего, Игорь видит замысловатые рисунки с космосом и звездолетами на плечах, узорчатые спирали на предплечьях, и в вороте футболки видно рисунок, идущий от ключиц ниже. У Лёши на запястье — кривоватый росчерк, в котором еле можно разобрать «Макарова» с тремя завитушками, претендующими на изящество. Лёша нашел её библиотечную карточку в прошлом месяце, когда разбирал ранец перед летними каникулами. Нашёл, посмотрел и разревелся в голос, как не ревел на похоронах. «Я же её... учил... чтоб она сама могла... она так гордилась... как большая...». Игорь беспомощно сидел рядом, не решаясь обнять, не решаясь сказать глупое «станет легче». Не знал, чем помочь, а Олег, выходит, придумал и смог. Или Лёша сначала придумал, а Олег подвернулся уже потом? Этого Лёша не сказал. Да и хрен бы с ним, правда же можно спрятать, но он же даже не спросил. А кто ему Игорь, чтоб спрашивать? Вот именно. — Придумал, майор? — Игорь качает головой, слишком погруженный в мысли. — И перышко не хочешь? Ладно, давай сделаем так. Знаешь, что такое фрихэнд? Игорь не знает, но у него была пятерка по английскому и он догадывается по смыслу. Подозрительно смотрит на машинку, потом на Олега. — Че, прям наживую? — Блин. Хотелось бы. Но с тобой не рискну, мы, знаешь, недостаточно знакомы для таких интимных взаимодействий, — Олег так улыбается, что Игорю хочется уточнить, со всеми ли клиентами он флиртует, или только с теми, которые угрожали ему проблемами с законом. — Ты мне расскажи что-нибудь, а я тебе эскиз набросаю. Понравится — будем бить. Понял? Нет, не понял. Игорю сложно понять, как это — делать без плана. Его решения, может, и бывают импульсивными, но он всегда рассчитывает хотя бы шага на три вперед, как учил отец: не хватайся за фигуры не по делу, представляй картинку в голове. А тут прям сразу по коже, без цели... хотя бы маркером, а не чернилами. Да и что рассказывать-то? — У меня жизнь так-то скучная. — Ну расскажи не про жизнь. Про книжку любимую. — У меня нет одной такой, чтоб любимая была. Достоевского люблю. Горького. «Два капитана» еще. — Бороться и искать, найти и перепрятать... — они оба хмыкают. — Любители классики в наше время редкость. Перед девчонками понтуешься? — Угу. Они клюют на парней, которые могут сказать, сколько томов в «Войне и мире». — Ну а что, кроме книг? Качаешься? — Олег не трогает бицепс, но так смотрит, что вопрос про флирт становится прямо-таки насущным. Игорь пожимает плечами. — Работа такая. Сам понимаешь. Он рассказывает понемногу: про отцовскую еще боксерскую грушу и шахматный набор, про старый телескоп, который все еще смотрит из окна в звездное небо. Потом про Лёшу: невозможного ершистого мальчишку со злыми глазами — но он хороший, все знают, что хороший, просто ему тяжело. Просто нужно, чтоб рядом был кто-то, кто поддержит и не даст наделать глупостей. Ему же семнадцать, вчерашний ребенок, а думает, что такой взрослый — и нет ни папы, ни мамы, только грубый майор и слишком мягкая воспитательница, у которой таких еще десять. Хотя бы он берет пример с Разумовского. Знаешь Разумовского? (Олег кивает) — он ведь тоже из детдома, из одного с Лёшей. Взял шефство. В башню свою водит. Такой страх эта башня, зачем её построил? Торчит над городом, все привыкли, а я еще помню, какой была линия горизонта без неё. Называй меня консерватором, но я не могу... В какой-то момент — Игорь пропускает, отвлекаясь на вопросы, которыми Олег его аккуратно направляет, — Олег берется за маркер. Сам закатывает рукав, держит руку осторожно, линию ведет мягко. Когда влажный кончик маркера проходится по нежной коже на внутренней стороне плеча, Игоря слабо дергает, и каждый раз в ответ Олег чуть-чуть сжимает его повыше локтя пальцами, не удерживая, но как бы напоминая не шевелиться зря, и с каждым разом Игорю от этого становится чуть-чуть теплее. — И вот лежу я... и думаю... холодно. Надо будет шарф купить, — Игорь смеется, это его любимый момент в истории. Олег снова чуть сжимает, не давая смеху сбить линию. — Я так однажды на арматуру напоролся. Лежал и думал — блин, жалко берцы, не казенные, сам покупал, — отвечает он. Игорь кивает: неудивительно, хотя он немного отвык от того, чтобы кто-то мог ответить на его историю своей такой же, последний раз это был Дима, и Игоря скрутило от желания вернуться в прошлое и найти суку, которая могла пырнуть стажера-божий одуванчик, даже если Дима заявил, что это был «познавательный опыт». — А потом еще полгода кошмары снились, как будто я все еще там лежу и время остановилось. — Да. Мне тоже, — сознается Игорь неожиданно легко. — Сейчас смешно, а тогда... тогда было нихуя не смешно. — Угу. Ну что, майор, уколов боишься? — А ты уже всё? — Игорь озадаченно смотрит на свою руку, разрисованную темно-синими линиями. — Видимо, всё. Что скажешь? Сложно что-то сказать. Это просто череда изломанных линий, опоясывающая его плечо, как замысловатый браслет из молний или кардиограмма. Если бы линии были более плавные, можно было бы возмутиться, что это по-девчачьи, но острые углы с девчачьими принтами не вяжутся. Носили же всякие там викинги украшения, в конце концов, почему ему нельзя? Игорь смотрит так и сяк, поворачивает, щурится и вдруг образ складывается, как одна из тех картинок, на которые нужно правильно смотреть, чтобы увидеть тридэ. — Это что, крыши? — Крыши? — Ну, крыши города, когда смотришь с высоты. Нет? Олег смотрит на полосы-крыши так, как будто не сам только что их рисовал, и кивает. — И правда, крыши. Только деталей нужно добавить, но это уже машинкой, друг, иначе мне придется продлевать зал. Будет немного больно, но ты же большой мальчик и справишься? — Я вообще-то ухо прокалывал, — отвечает Игорь, чувствуя одновременно жар на щеках и желание обороняться. — Че мне твоя машинка... — Майор полон сюрпризов. Это было ответственным решением, я полагаю? — Очень. Во всяком случае, он ответственно сказал Саше «ниче я не боюсь, коли давай», и потом ответственно вытаскивал серьгу после каждого концерта, чтобы не попасться на глаза кому-то из преподавателей академии с таким выкрутасом не по форме. Черт. Форма. — Мне же с этим на службу ходить, — вспоминает он только сейчас, как будто на мгновение выныривает из марева. — Не боись, — Олег раскатывает рукав, и оказывается, что почти весь рисунок прикрыт тканью, виднеются только самые нижние изломы, и то во время движения. — И вообще, служилым можно покрывать себя татуировками на двадцать процентов от площади тела. — Это ты на своем опыте выяснил? — Нет, еще до, — невозмутимо отвечает Олег, снова закатывая Игорю рукав. — Был у меня один сослуживец, так над ним с линейкой стояли, высчитывали, сколько там от общей площади. А другой прям из-за этого из армейки съебал. Ему на шее приспичило набить, а по уставу нельзя... — Игорь отвлекается от истории, бездумно кивая, потому что Олег натягивает черные перчатки, шлепая латексом по коже. — Давай, майор, поторапливаемся. Это не так уж и больно. Вообще-то, почти приятно — чуть-чуть за той гранью, где Игорь мог бы сказать «ещё», будь у ситуации немного другой контекст. Машинка тонко жужжит. Олег действует быстро, линии из темно-синих становятся черными, над и под ними вырастает еще всякое: штрихи-палочки, квадратики, точки. Наблюдая за этим, Игорь немного забывает дышать, замирает с приоткрытым буквой «о» ртом. Он привык к тому, как Димка создает из ничего портреты, но это новый уровень, Олег не просто что-то создает сейчас, он как будто ему в геном размашисто вписывает какую-то новую строчку. И это он Олегу пенял на философские рассуждения о смысле татуировок. Чернила мажут по коже, Олег рассеянно их стирает и продолжает, и выглядит это немного грязно и очень волнительно, как прокалывать ухо над раковиной в ванной, как курить за школой, как говорить Федору Ивановичу «вы мне ничего не сделаете, потому что я в отделении лучший» и знать, что это правда, даже если за это тебе фигурально надают по шее вечером за ужином. Пальцы Олега горячие даже через перчатки. Поразительно. Каких глубин должен достигать тактильный голод, чтобы от такого вполне профессионального прикосновения пробирало мурашками. — Какой молодец. Не ругаешься, не дергаешься, одно удовольствие работать, — комментирует Олег, снова заставляя Игоря почувствовать себя тепло (не то чтобы его редко хвалили, просто Олег делает это особенным тоном). — И кожа такая хорошая. За хорошую кожу Игоря точно не хвалили ни разу, так что он не понимает, как реагировать, и издает только слабое согласное «угу». Когда жужжание прекращается, кожу немедленно хочется почесать, но Олег не дает. Обтирает влажными салфетками, убирая все излишки жидкостей, смешавшиеся поверх рисунка, оставляет чистые линии, смотрит сам и предлагет полюбоваться Игорю. И вроде бы это не шедевр, Игорь видел в инстаграме Олега вещи намного круче. А тут, получается, просто нагромождение уходящих вдаль крыш, на них антенны и провода, под крышами окошки со знакомыми рамами буквой «т», совсем высоко звезды точками-запятыми и круг, проглядывающий через зигзаги-облака — то ли тусклое питерское солнце, то ли рано выглянувшая полная луна. Просто город, какой он бывает иногда вечером, когда Игорь идет со смены домой — не глубокой ночью, не ранним утром, а для разнообразия в приличное время, потому что сегодня никто не был зверски убит, изнасилован или похищен и можно без стыда оставить рабочее место. И всё хорошо. И горят желтые окошки. И каждого кто-то ждет дома. — А башня где... — Еще не построили, — говорит Олег тихо, и вдруг Игоря мать его Грома почти пробивает на совершенно неуместные слезы, потому что... да когда ту башню не построили-то? Когда трава была зеленее, деревья выше, а его — тоже ждали, и не со службы, а из школы, с кастрюлей щей или шавермой в извинение за то, что готовить ужин опять не было времени? Ностальгия, какая же ты страшная штука. Еле удается сглотнуть и не опозориться. — Нравится? — Игорь кивает, не решаясь сказать. — Вот и хорошо. Сфоткать можно? Я быстро, на телефон. Супер. Давай заклею... пленку не снимать пять дней, потом каждый день мыть и обрабатывать, но без фанатизма. Пару недель обойдись без бани и спортзала. Твоя бицуха переживет. Будут проблемы — пиши, контакты спросишь у Лёши. Игорь кивает еще раз. Ощущение от татуировки странное. Спокойное. Он не то чтобы изменился как личность от того, что на нем появилось несколько чернильных росчерков, но как будто разблокировал доступ к новой эмоции, которой не чувствовал раньше. Как будто от того, что Олег превратил мессиво из маркерных полос, размазанных чернил и крови в строгую картинку, в его жизни тоже что-то встало на место; и чувство, что землю выбили из-под ног, которые не отпускало со вчера (или дольше, с того дня, как он получил дело Лизы Макаровой на стол в участке, или еще дольше, с тех пор, как пришел домой и по привычке поздоровался, а никто не ответил), не прошло совсем, но хотя бы нет ощущения, что он в нем барахтается без шанса выплыть. Рисунок под пленкой хочется потрогать, но он не решается, как будто это может его испортить или даже стереть. Хотя какое там. Это же татуировка, это теперь навсегда. Вот тут, наконец, его догоняет и шибает с силой и скоростью набравшей обороты «Ласточки». Блядь — вот чем он думал? Когда он вообще делал вещи настолько сумасбродные? Это не решиться добавить в шаву аджику, чтобы оживить свой день, это, блядь... дядь Федя убьет. Или нет. Какое ему дело до дядь Феди, ему тридцать. А Лёша? Лёше кто будет хороший пример подавать? Вчера наорал за татуировку, а сегодня что, придет сам разукрашенный? — Ты ему так и скажи, — говорит Олег, как будто читая его мысли. — Мол, был неправ. Поговорил, понял, решил сам попробовать. Это же не стыдно — признавать ошибки, — Игорь едва открывает рот, и Олег отрывается от своих инструментов, которые быстро раскладывает по местам (Игорь только сейчас замечает, что место девушки-администратора в холле пустует, да и вообще в салоне слишком тихо). — Не начинай мне только про непогрешимый образ, на который пацан должен равняться. Ему не дядя Стёпа нужен, майор, а просто хороший человек. Игорь закрывает рот. В молчании Олег заканчивает убирать рабочее место. Выключает лопочущий музыкальный центр, на стойке администратора вписывает себя в книгу, складывает ключ с бирочкой в специальный ящичек, на выходе обменивается кивками со скучающим охранником. Уже вечер, но на дворе июнь, так что для позднего часа светло и довольно тепло. Его не приглашали, но Игорь зачем-то идет следом за Олегом еще немного, пока тот не останавливается у большой черной машины. Сгружает в багажник сумку с инструментом, протягивает руку — Игорь пожимает теплую ладонь. Чуть больше часа назад он собирался пожать ему горло. — Приятно было познакомиться, майор. — Угу. Взаимно. Но больше так не шали, понял? — Буду только рад, если больше не встречу ни одного подростка, потерявшего к семнадцати родителей и сестру, — Игорь мучительно морщится, придавленный разом этой несправедливостью и собственной беспомощностью — даже посадить урода не смог, и не то чтобы сам не думал про пистолет, а лучше удавку, чтобы посмотреть напоследок в испуганные глаза, только мыслью про хороший пример и удержался; но ноющее от уколов плечо немного отвлекает от погружения в эти мысли. Он кивает, неохотно отпуская чужую руку. — Ладно. Бывай. Слышь, — что-то дергает, и он окликает в последний момент, когда Олег уже почти садится в машину. — А можешь еще одну? — Татуировку? Тебе? — Олег останавливается, сложив руки на распахнутую дверцу со стороны водителя, черный на черном, не считая ярко блестящих глаз. — Угу, — Игорь немного неловко трет тыльную сторону шеи, потом снова тянется почесать тату под пленкой, но спохватывается под взглядом Олега и отдергивает руку. — Я просто подумал, пока сидел, и понял — короче, то самое. «Бороться и искать»... не на руке. Где-нибудь, чтоб под одеждой легко прятать, — он рассеянно трогает себя в районе груди, и Олег прослеживает его прикосновения взглядом. — Тут или ниже... Олег не комментирует ничего про избитые фразы, банальность, слащавость, слишком простую для его мастерства задумку и прочее, что стоило бы и что уже проносится у Игоря в голове. Только задумчиво кивает. — Можем устроить. Приходи ко мне — Лёша знает адрес, — это будет быстро. Но учти, уже не по доброте душевной. — Сколько? — Олег на конкретный вопрос уклончиво пожимает плечами. — По факту сочтемся. Бывай, майор. И не расчесывай, пока я тебе руки не связал, — Игорь снова чувствует горячее смущение и нездоровую заинтересованность, и то, что Олег говорит это спокойно, без наигранной строгости, делу не помогает.