Общей кровью

Дазай не забудет. Дазай никогда не забудет, как сначала было больно. Он знал, что всё это не его чувства, не его ощущения, но мышцы сами по себе сокращались, хотелось кричать. И самое ужасное, что Дазаю приходилось видеть, как мучается его соулмейт. И почему-то он был уверен, что реальная боль — та боль, которую чувствует именно Чуя, а не которая передаётся ему — в тысячу раз страшнее. В их общих битвах Дазай понял, кто его родственная душа. И, если честно, он не слишком-то и долго принимал этот факт, наоборот: смирился быстро и начал пытаться игнорировать боль. В какой-то степени Дазай считал себя эгоистом, потому что думал о том, что отключает Порчу Чуи только ради того, чтобы ему самому плохо не было. Однако спокойное сонное лицо Чуи после потной битвы заставляло улыбаться; Осаму никогда не признается, что он уставал от Порчи не менее Чуи, но в то же время оставался какое-то время рядом и просто наблюдал за тем, как красные, напоминающие ожоги следы исчезают с лица мафиози, как он сам оправляется после страданий. На то, как Чуя дрался с порчей, было больно смотреть. Его руки и ноги выворачивались, напоминая вывихнутые конечности, голова могла повернуться на сто восемьдесят градусов, как в фильмах ужасов. Глаза в это время заливались нечеловеческим бельмом. Конечно. Потому что в этот момент Чуя не был под своей властью, не контролировал своё тело. Кто-то, возможно, сказал бы, что Чуя не был человеком. Но Осаму не мог позволить себе таких слов, зная, что это не правда. Когда знаешь, как человек страдает, язык не поворачивается сказать о нем что-то плохое. Конечно, Осаму не избегал пользования ядовитых шуток в адрес «рыжего коротышки», любил его бесить, но… Чувствовал тонкую грань, вовремя успокаиваясь. Ему не нужно было много усилий, чтобы понять, когда стоит остановиться. Что насчёт Чуи? Чуя же знал, что Дазай намеренно делает себе больно. Иногда он ощущал какое-то запустение внутри, будто бы по душе прошлись пылесосом и смели всё, а потом запястья резко начинали саднить. На тот момент Накахара уже знал, кто они с Дазаем друг другу — краем глаза видел, как корячится напарник во время остановки порчи — и терпел. В какой-то степени Чуе было стыдно, что он ничего не делает: ведь Осаму предотвращал его страдания и даже иногда мог быть вполне неплохим другом, а Чуя… Он просто не знает, что сделать. Как заставить его прекратить. И, оу, это было вовсе не эгоистичное желание не чувствовать, как кто-то там режет свою кожу чем-то острым и тонким — Чуя уже привык к боли и не боялся ее, тем более такую мелочную — это был искренний порыв помочь. Хотя, казалось бы, Чуя ненавидит Дазая. Но где-то в глубине души первый знал, что это не так. Да и вообще, они оба, если бы не такая работа, наверняка смогли бы подружиться где-то в средней школе, вместе тусоваться, не знать об этой чёрной йокогамской чете. Но все сложилось более непредсказуемо, и теперь они коротают век тут, в Портовой Мафии, прислуживая боссу и тщетно пытаясь в полупустом одиночестве собственной комнаты отмыться от запачканных кровью рук. Однажды Чуя действительно не выдержал: собрал бинты, перекись и пошёл к Дазаю. Тот жутко удивился и даже прикрылся шторкой от Чуи, потому что сидел голый в ванной, но тот, ни слова не сказав, отодвинул её и заставил Осаму вытянуть тощую руку вперёд. На ней все ещё были видны отпечатки бинтов и свежие кровоточащие ранки. Рядом Чуя заметил окровавленные лезвия (он их покупает специально?), а вода на дне ванны, в которой Дазай сидел, окрасилась слабым розоватым оттенком. Чуя беззвучно обработал руки Дазаю и помог встать. На самом деле в тот момент Накахаре впервые удалось увидеть напарника нагим, и зрелище это было не из лучших: на рост в сто восемьдесят прилагался вес в примерно шестьдесят пять килограмм — крайне мало для такой высокой персоны. Сквозь кожу просвечивались ребра, ноги напоминали спички… «Он вообще ест?» — думал в тот момент Чуя и с притворным недовольством протягивал одежду Осаму. С того момента их отношения стали… Крепче, что ли? В одинокие вечера они иногда собирались у кого-то в комнате и либо молча пили чай — или вино — либо смотрели какой-то боевик, смеясь над тем, как нереалистично выглядят бои. А на следующий день, соединенные в очередном задании по рукам общей, но не своей, а чужой кровью, шли обратно, в мафию, отмываться в ванной и обдумывать, обдумывать до бесконечности: а то ли это, что они хотели? То ли, чего ожидали от своей жизни? Ведь они так молоды… «Нам никогда не отмыться от этой крови, Чуя. Ее никто не видит, но мы её чувствуем на своих руках. Иногда я просыпаюсь в поту из-за того, что мне кажется: тот, кого я убил, хочет убить и меня в отместку. Но знаешь что? Я смеюсь ему в лицо и говорю: «А ты сначала сразись с Чуей. Думаешь, он так просто даст тебе мой труп?»» — так говорил однажды Дазай, а потом, сделав ещё один глоток какого-то дорогого вина, он продолжил: «Но знаешь, что я тебе скажу? Мы не умрем по одиночке. Если умрешь ты, то умру и я. Если умру я, то умрешь и ты. На наших руках ещё и кровь друг друга, и мне кажется, что это такая… Как сказать… Печать верности. Не смейся! Я знаю, что глупо звучу, но разве если я умру, то ты тоже не умрешь? Вспомни, как было больно тогда». Ох, Чуя прекрасно знал, о чём говорит Дазай. «Думаешь, умирать больнее?» «Думаю, умирать неприятнее. Не больнее. Потому что тут боль единичная, а потом — неприятное опустение… Будто ты попал в чисто белую комнату-коробку. Поэтому я не уверен в том, что смерть больна». На этом их разговор в тот день был закончен, но Чуя ещё много раз прокручивал слова Дазая в тот день. Как может быть так, что умирать — это не больно? Да и что случится с соулмейтом того, кто умрет? Он тоже погибнет? Или просто потеряет свою душу? Чуе не хотелось об этом думать. И поэтому он просто продолжил жить, засунув этот разговор куда подальше. А Осаму, кажется, и не вспоминал его вовсе — либо же делал вид, что не вспоминал. Наверное, для него было просто скрывать свои мысли — по крайней мере Чуя никогда не мог угадать, о чем думает его напарник. За исключением тех редких мгновений, когда он становился задумчив: тогда ясно можно было прочитать в его глазах странную грусть и меланхолию. Чуя бы назвал эту эмоцию смутной тоской. Или светлой печалью. С такими названиями лучше писать стихи, думал Чуя, а не эмоции именовать. Но, тем не менее, Накахаре нравилось, как звучит «смутная тоска». Ведь многие считали Дазая жестоким, боялись смотреть ему в лицо, прятали взгляд. А если вглядеться… Было что-то в них необычное. Странная усталость от мира, отрешённость и неряшливость. Иногда он напоминал едва проснувшуюся сову, которая пытается спрятаться от палящих и таких неприятных лучей солнца. Да, именно таким был Дазай. Загадочным, необычным… Непонятным. Очень и очень непонятным.