Бывшие и нынешние

      

Не знаю, что я здесь делаю,

Но знаю, дело — труба,

Мои глаза неподвижно

Направлены в бар.

Не подходи ко мне с танцами,

Сегодня точно не надо.

Я знаю, что гравитация -

Враг космонавта.

Просто иди домой,

Вся моя жизнь есть на видео.

Просто иди домой -

Я не готов любить тебя.

Немного Нервно — Гравитация

      Кёка начинает подозревать, что что-то не так, ещё когда от Тодороки приходит сообщение с просьбой встретиться и поговорить. Когда за пару часов до встречи он извиняется, и просит её подойти в бар вместо лапшичной, подозрения только крепнут.       А когда Кёка видит Тодороки за барной стойкой, уже с парой пустых бокалов рядышком, в голове остаётся только одно слово — «трындец».       Потому что, ну. Среда. И ещё даже не вечер. В баре хоть шаром покати. Только бармен, Джиро Кёка собственной персоной и Тодороки Шото. Также известный как бывший её нынешней.       И что прикажете с этим делать? У Тодороки явно какие-то траблы. Она вряд ли сможет с ними помочь, и не особо годится для того, чтобы Тодороки порыдал ей в жилетку. Они со времён школы почти не контачили. Особенно последний год, по понятным причинам. Как-то неловко общаться с человеком, у которого увела девушку.       Ладно, Кёка предложила Момо встречаться только после её расставания с Тодороки. Точнее, сразу после этого. Это же всё равно считается не особо культурным? Не то чтобы Кёке не пофиг. Она чувствует себя виноватой разве что за отсутствие вины.       Так что она прекращает мяться на входе, решительно садится рядом с Тодороки и вместо приветствия заказывает пиво. Что бы там ни приключилось, вряд ли она справится трезвой.       Тодороки смотрит на неё каким-то замутнённым взглядом, кивает, но обращается к бармену:       — Повторите «Маргариту», пожалуйста.       А этот чувак за стойкой — с белыми пушистыми волосами, напоминающими облако — кажется смутно знакомым. Но у Кёки нет времени отвлекаться на что ни попадя. Она вдыхает поглубже, и произносит очень мило и предупредительно, как сделала бы Момо:       — Что-то случилось?       Тодороки вместо нормального ответа протягивает ей какую-то бумажку. Кёка присматривается, и мысленно извиняется перед Момо. Потому что это приглашение на их свадьбу, вообще-то.       Блин, неужели она всё-таки обозвала его там «подружкой невесты»? У Кёки есть оправдания: во-первых, она тогда тоже была не особо в адеквате, во-вторых словосочетание «друг невесты» её вымораживает. И ей всё ещё кажется, что нужно было указать, какой именно невесты из двух. Так, на всякий случай.       Но вроде бы приглашение составлено грамотно. Кёка поднимает на Тодороки непонимающий взгляд. Тот как раз забирает их напитки, и неловкая пауза продлевается.       Кёка наконец делает глоток пива и находит в себе силы недовольно проворчать:       — Не понимаю, что не так-то?       Тодороки кидает на неё косой взгляд из-под чёлки и тихо спрашивает:       — Точно будет нормально, если я приду?       А-а-а, так вот в чём дело. Как и у всякого хорошего (хотя бы с виду) мальчика, загоны у Тодороки неизмеримы.       — Конечно! — торопливо отвечает Кёка. — Будет просто прекрасно. Момо очень обрадуется!       Тодороки внимательно пялится на свой бокал. И хмыкает не особо доверчиво.       — Я правда ничего против тебя не имею, — продолжает убеждать Кёка. — А Момо тем более. Ну она же тебя бросила, в конце концов.       — Я её бросил, — твёрдо произносит Тодороки, наконец поднимая взгляд.       А Джиро готова закатить глаза. Какие же они упёртые, а. Момо всё настаивает на том, что именно она уж-жасная женщина, не знавшая, чего хочет, и разбившая бедному мальчику сердце. Тодороки, видимо, считает самым ужасным себя.       — Вы расстались, — соглашается на компромисс Кёка. — Но всё же хорошо! Не беспокойся, ну.       Тодороки улыбается. Кривенько так. И, кажется, наконец расслабляется чуток.       — Извини, — выдыхает он. — Я и сам не знаю, почему я так… Эммм…       — Загнался, — подсказывает Джиро. А ничего здесь пивко, вкусное.       — Ага, загнался, — усмехается Тодороки, и тоже переключается на свою «Маргариту». Вот и хорошо, вот и разобрались. Разобрались же, да? По крайней мере, у Кёки шевелится подленькая надежда. Она как-то не планировала выслушивать Тодороки Шото этим прекрасным вечером.       — Правда, извини, — повторяет Тодороки, и добавляет эхом на её мысли: — Я как-то не планировал сегодня разговаривать с отцом. Но так получилось.       Приплыли.       Она правда не лучший человек, чтобы он ей тут плакался в жилетку. Они просто бывшие одноклассники. Бывшие члены одной команды по спасению мира. Он просто бывший её нынешней. А она — нынешняя его бывшей.       Но теперь Кёка не сможет его бросить. Да, они не общаются толком. Да, она мало что знает про его детские травмы. Но те, кто знает — Мидория, Момо и почему-то чёртов Бакуго — когда об этом заходит разговор, делают нехило круглые глаза, И в глазах этих угадывается слово «трындец».       Оххххх. Ну, так получилось.       По крайней мере, они в баре. Так что Джиро может сделать здоровенный такой глоток пива, а потом уже приступать к импровизированной психотерапии.       — Давай, — обращается она к притихшему Тодороки. — Продолжай. Жалуйся.       — Точно можно? — в его голосе слышна полупридушенная надежда.       И опять этот взгляд из-под чёлки.       — Да, — решительно заявляет Кёка. — В конце концов, я уж-жасная женщина, которая увела у тебя девушку. Я это заслужила.       — Вообще-то… — недовольно начинает Тодороки, явно готовый спорить на эту тему минимум час.       — Вообще-то, как бы Момо не расхваливала всем своего психотерапевта, — перебивает его Кёка, — я считаю, что старые добрые разговоры в барах тоже иногда нужны. А ещё можно комбинировать.       Тодороки глубоко вздыхает. Тодороки отпивает из бокала. Тодороки — вот уж чудо — наконец начинает говорить.       — Я хотел с ним поговорить, но да, не сегодня. Потому что я знал, что меня размажет, а я уже с тобой встретиться договорился.       — Погоди-погоди, а нафига тебе вообще с ним разговаривать? — недоумевает Джиро. Правда, зачем, особенно если потом размазывает?       — Хотелось сообщить, что моя девушка женится на другой девушке до того, как он узнает это из газет, — фыркает Тодороки. — Но он, видимо, что-то где-то слышал, потому что докопался до меня сегодня в агентстве с вопросами о Момо.       Ну они и тормоза конечно, эти Тодороки. Что старший, что младший. С расставания почти год прошёл.       — А я выбирал между двумя вариантами ответа, — Тодороки постепенно распаляется. Не до состояния «Мидория треплется о Всемогущем», но уже по крайней мере на живого человека похож. А не на хорошего мальчика. — Сказать «Я её бросил, потому что пошёл ты нахрен, вот почему» или «Она меня бросила, потому что я дурак, спасибо твоему воспитанию»? Но первый как-то слабо аргументирован, а второй мне не нравится, потому что это не воспитание было, а чёрт знает что. В итоге просто ляпнул «Мы расстались».       «Ты ж мой хороший» — думает Кёка. — «Ты ж мой замороченный». Раскраснелся вон весь, и чёлка ко лбу прилипла.       — Он расстроился, конечно, — в голосе Тодороки здорово прибавляется яда. — «Ах, как жалко, она же идеальный вариант. Такая вежливая, такая красивая. И у ваших детей такие причуды вышли бы хорошие». Генетик грёбаный.       Кёка присвистывает. Ну надо же так человека довести. Хотя она сейчас Тодороки полностью понимает.       — А у вас же есть какой-то клуб для тех, кто не против засветить Эндевору по морде? — осторожно шутит она, но Тодороки отвечает хмуро.       — В очередь. Встречи мы проводим за тарелкой холодной собы в последний четверг месяца.       Кёка кивает, а Тодороки заканчивает эту весёлую-невесёлую историю.       — И я отвечаю ему «Ты серьёзно думаешь, что у меня когда-нибудь будут дети?». А он такой: «Почему нет?». А я такой: «Ну догадайся». И свалил.       Он отставляет бокал с громким стуком. Кёка думает о том, что хорошие мальчики и девочки как-то легче и резче уходят в отрыв. Момо вот тоже терпит-терпит, терпит-терпит, а потом тащит её в караоке — пить и горланить грустные баллады. Кёка считает, что помимо психотерапии Момо надо бы научиться посылать нахрен всяких придурков на работе. Момо Кёка любит. А вот баллады — не очень.       — Ну хоть знаю теперь, чего вы расстались, — невесело резюмирует Джиро.       — Да нет, — Тодороки устало трёт лоб, — не только из-за него. Хотя, из-за него же. Из-за меня. Агх. Я боялся, что стану как он. И… И наврежу Момо.       Ох, ну почему здесь не Мидория. Он бы использовал такие крутые причуды, как «Поддерживающие Объятия» и «Правильные Слова». «Тодороки, это твоя сила», «Ты — это не твои родители», бла-бла-бла. У Кёки первый порыв — сказать: «Ну жиза, чел». Хотя не то чтобы это для неё жиза.       — Эй, она не хрустальная. Она ващет чертовски крутая. Если бы ты попытался ей навредить, она бы тебе просто вмазала.       — Я знаю. И ещё я знаю, что она слишком вежливая, чтобы вовремя сказать, что что-то не так.       Кёка кивает. Она без понятия, как они оказались в этом безумном таймлайне — сидят тут с Тодороки и обсуждают Момо. Но он прав, к сожалению. Момо терпит-терпит, а потом терпит-терпит. Хм, кажется Кёка это уже говорила. Или думала. Или что.       — Я помню — мы целуемся, а у меня будто ледяной комок во-от здесь, — совсем уж как-то жалобно произносит Тодороки. Джиро морщится.       — Вот от этого избавь меня, пожалуйста.       Кажется, ей нужно ещё пива.       Бармен мгновенно приходит на помощь, а потом снова сливается с обстановкой, исчезая и с виду, и из памяти. Причуда у него такая, что ли?       — Как-то раз я замотался на работе, — продолжает Тодороки, явно дошедший до состояния «говорю-то-о-чём-пожалею». — А она не заметила, ну, потому что я же хорошо скрываю свои чувства, правильно? И она что-то говорила о том, как важно подобрать занавески к дивану, и говорила, и говорила… И я, ну. Повысил на неё голос.       Точно, они же с Момо собирались съезжаться. А съехалась-то она в итоге с Кёкой. Дела.       — Ты не умеешь повышать голос, — спорит Кёка, но Тодороки её не слушает.       — А потом я плакал в ванной, — заканчивает он. И это всем точкам точка. Гвоздь в крышку гроба.       Нет, ну почему здесь нет Мидории? Настало время душевных обнимашек. Но Джиро не настолько пьяна, чтобы с бывшим своей нынешней обниматься и рыдать.       У неё тоже есть парочка социальных причуд — «Перевод Темы», например. Довольно клоунский, потому что в своё время она переобщалась с Каминари.       — Ну да, занавески к дивану — это важно. Она меня тоже этим задолбала в своё время, — заявляет Кёка, мысленно извиняясь перед Момо. — Я потом лежала на чёртовом ковре, который тоже подобрали к чёртовым занавескам, и думала, что не встану.       — И? — спрашивает Тодороки, имея в виду что-то вроде «И как у тебя потом получилось не плакать в ванной?».       — Я ей потом тоже мозг вынесла, — щурится Кёка. — Когда проверяла, в какой из комнат лучшая акустика, и выяснилось, что она везде хреновая. Момо уже просто смотрела на меня щенячьими глазами, и такая: «Ну что, переезжаем?».       — Но вы не переехали, — заключает Тодороки.       — Конечно, я бы не пережила опять подбирать диван к обоям! — возмущается Джиро. И они смеются. Да ну, неужели они смеются?       — Вот всё это, о чём ты рассказывал, об этом Момо даже уже не помнит, — Кёка возвращается поближе к опасной теме, потому что хиханьки хаханьками, но надо же хоть чуть-чуть успокоить человека. — Она всегда говорила, что ты очень хороший.       Это, на самом деле, ничего не доказывает, потому что Момо явно придерживается стратегии хорошей девочки «О бывших только хорошо, а лучше вообще ничего». Но Тодороки об этом не знает же, да?       Он всё равно не выглядит убеждённым. Бурчит:       — Конечно, все сначала очень хорошие. А потом и начинается абьюз.       Кёка уже просто падает на стойку. Ну вот почему о таком беспокоятся именно хорошие мальчики, а не те, кому реально задуматься надо? Вон, Бакуго не стал бы заморачиваться, что на кого-то повысил голос. Он только так и разговаривает. А на своего парня обычно орёт через пол-комнаты «Изуку, чёрт возьми, ну где ты там потерялся?». На вечеринке под кодовым названием «Ура, эти два идиота наконец-то съехались» такое повторялось каждые пять минут. И каждый раз, когда Мидория отзывался на эти вопли и подходил к своему драгоценному Каччану, они целовались. Задолбали всех, если честно.       — Слушай, — Кёка наконец достаточно напилась для тупых вопросов. — А с парнями у тебя такие же заморочки?       Тодороки неожиданно краснеет.       — Ну… Не то чтобы я прямо пробовал… У меня каждый раз такое ощущение, будто я это делаю только ему назло.       — Ну и сделай назло! — фыркает Джиро. У неё уже не то что жалости — уважения никакого к Эндевору не осталось. По сути, именно из-за него вечер такой весёлый выдался. — Хотя… Тут надо бы выбирать самый худший вариант, а Бакуго уже занят.       — Бакуго ему как раз скорее нравится, — сообщает Тодороки со вздохом. — Он, наверное, думает «Ой, прям как я в молодости!» и умиляется.       — У твоего отца нет вкуса, — Кёка уже не смеётся, а почти хрюкает.       — Конечно, он вообще ужасный, — легко соглашается Тодороки. — У него на всех карточках пин-код — его же день рождения, представляешь?       — Эгоист, — кивает Кёка. Тут Эндевор даже Бакуго переплюнул. Всем известно, что у того код блокировки телефона — день рождения Мидории.       Тодороки, как хороший мальчик, настаивает на том, чтобы заплатить за неё. А Кёка не такая дурочка — отказываться от моральной компенсации. Расплачивается он картой, и Джиро успевает рассмотреть на ней только фамилию. А там в любом случае будет Тодороки, ясен хрен.       Они выходят на улицу. Кёка глубоко вдыхает прохладный воздух, косится на Тодороки. Хочется сказать ему что-то подбадривающее, в духе «Нет ничего такого в том, чтобы быть одному». Но блин, ей-то легко говорить, да? Она помнит, что ей как раз одной, без Момо, было чертовски плохо. Пожалуй, Тодороки справляется лучше неё.       Он справится. Один, или с кем-то (с психотерапевтом, ага). Кёка в него верит.       — Забыл спросить, — вдруг произносит Тодороки. — Почему Гавайи?       Очередь Джиро краснеть.       — Ну, мне хотелось, чтобы у Момо была свадьба не хуже, чем если бы она всё-таки выскочила за тебя, золотой мальчик. Глупо, да?       — А ты точно ничего против меня не имеешь? — задумчиво тянет Тодороки. Кёка резко разворачивается.       — Нет, но я теперь знаю все твои секреты, так что лучше со мной не связывайся!       За спиной она слышит его мягкий смех, и тихое:       — Я приду. Обязательно приду.       ***       Свадьба Момо и Кёки не просто ощущается как праздник — она пьянит без вина. Изуку делает вдох — и уже голова кружится. В хорошем смысле. Все нарядные, разноцветные, кто-то в гирляндах из цветов — Гавайи же! А Момо, говорят, сама задизайнила образы себе и Кёке.       Изуку не терпится показать фотографии маме. Она, вообще-то, супер-поддерживающая, но насчёт свадьбы её что-то беспокоит. Сомневается, стоит ли устраивать шумиху, по её словам. Но Изуку её обязательно переубедит. Смотри, мам, вот девочки поженились, и все были красивые, и всё было классно, и ничего плохого не случилось. Тем более, что они-то с Каччаном точно не будут устраивать свадьбу на Гавайях.       Кто-то подходит сзади, и накрывает глаза Изуку ладонями. Такими знакомыми широкими ладонями.       — Угадай, кто? — спрашивает чуть насмешливо.       — Ну не знаааю, — тянет Изуку. — Всемогущий?       — Да чтоб тебя, — Каччан возмущённо убирает руки. — Ты бы, блин, ещё Шигараки вспомнил.       — Тише, мальчики, — шипит на них Очако, — сейчас самое главное начнётся.       Изуку готовится внимать каждому слову, а вот Каччан не очень заинтересован. Он приобнимает Изуку сзади, кладёт ему голову на плечо… А потом уже Изуку хватает его покрепче.       Потому что Тодороки выходит говорить речь. И он единственный человек на этой свадьбе, нарядившийся в чёрный костюм. С чёрным галстуком.       На весь зал чётко и громко разносится голос Каччана:       — Какого. Нахрен. Чёрта.       И Изуку приходится срочно оттащить его подальше, пока Кёка не прикончила их взглядом. Он уверен, что речь Шото будет очень милой. Но свадьба без драки — это ещё более мило, пожалуй.       К сожалению, позднее они опять натыкаются на Тодороки в толпе. У того в каждой руке по бокалу с шампанским, и он явно замечательно проводит время. У Изуку в руке рука Каччана, и время они тоже проводили прекрасно.       — Ты выглядишь, как чёртов клерк, — бросает Каччан высокомерно.       — О, поздравляю, а ты выглядишь как клоун, — в тон отвечает Тодороки.       — Ты хоть в курсе, что это свадьба, а не похороны? — говорит Каччан сквозь зубы, и начинает вырываться.       Тодороки тяжело вздыхает.       — Но это и есть похороны. Похороны моего разбитого сердца.       И с этими словами он величественно исчезает в толпе.       Каччану требуется время, чтобы это переварить.       — Вот только бы выпендриться, а! — кричит он наугад.       — Кто бы говорил! — раздаётся непонятно откуда голос Тодороки.       Пока Каччан задыхается от злости, Изуку успевает оттащить его подальше. И они снова могут просто начать веселиться. Выпить. Поесть. Даже потанцевать.       Какая всё-таки романтическая атмосфера на свадьбах! Они с Каччаном так близко друг к другу… Всё ближе и ближе…       А потом Каччан пялится на что-то через его плечо, и обречённо выдыхает:       — Пусти, я ему всё-таки втащу.       Изуку оборачивается, и, конечно, в углу видит Шото.       — Нет, не втащишь, — твёрдо говорит он, и покрепче упирается ногами в пол.       — Да блин, эта сволочь пытается засосать Каминари!       Каччан оскорблён до глубины души, но Изуку ничего такого не видит.       — Каминари, кажется, не против, — добавляет он для справедливости.       — Каминари — мой бро, — с киришимовским упорством настаивает Каччан. — Нельзя вот так просто взять и подкатить к моему бро!       И сам катит в ту сторону с упорством танка.       Изуку на нём уже почти висит. Нет, он способен удержать Каччана, но не хотелось бы использовать на свадьбе причуду. Или парочку причуд.       Поэтому он пытается воззвать к голосу разума:       — Послушай, Каччан, они оба взрослые люди. Даже если они, ну там, переспят без обязательств — это не наше дело…       — Переспят?! — взрывается Каччан. — ПЕРЕСПЯТ?       И остаётся только один способ его остановить. Ладно, два, но им всё ещё не нужна драка на свадьбе.       Изуку целует его. Крепко-крепко, почти кусает.       Каччан отвечает неожиданно страстно. То ли от злости, то ли тоже думал об этом весь вечер, то ли решил показать Тодороки, как это делается.       Руки его очень быстро оказываются на… Кхм-кхм, где-то не там. Изуку, как обычно, отчаянно цепляется ему за шею. Кто-то в толпе свистит.       А потом в них с размаху прилетает тяжёлый колючий букет.       — Это моя свадьба, придурки! — орёт Кёка через весь зал.       — Наша свадьба, дорогая, — поправляет её Момо.       — Ага, извини, — хмыкает Кёка виновато, и они тоже целуются.       А Изуку смеётся, хотя, кажется, ему поцарапало лицо, а Каччан вон вообще от листьев отплёвывается.       Ну не везёт им с букетами. Категорически не везёт.       ***       На свадьбу Бакуго и Мидории Тодороки единственный припирается в разноцветной гавайской рубашке. Хотя свадьба у них, ну, зимой.       Хорошие мальчики — они такие.       Лучше с ними не связываться.