Любовь, зубные врачи и другие неприятности

У дяди Бруно разболелся зуб. Событие неприятное, но неизбежное — по поеданию конфет дядя Бруно опережал даже Антонио. Правда кузен предпочитал шоколадные, а Бруно выбирал исключительно леденцовые. Мирабель не раз замечала, как из его карманов сыпятся шуршащие обертки. Больные зубы надо лечить. И тут tio Бруно снова становился похожим на большого ребенка, хотя ему недавно исполнилось сорок. — Я ненавижу врачей, Мирабель, — делился он, прячась от сестер в глубоком кресле за раскидистыми растениями в огромных горшках (Исабелла уставила своими “селекционными опытами” каждый свободный уголок). — Конечно, к Джули это не относится, — мама Мирабель работала терапевтом, — но остальные… Особенно стоматологи, — дядя на мгновение прикрыл глаза и тут же скривился от воспоминаний. — В детстве меня так напугала эту жужжащая машина, что я потом еще несколько ночей не спал. Мирабель давила веселые смешки (Бруно любил, порой, драматизировать) и сочувственно гладила дядю по большой теплой ладони с очень красивыми пальцами. Пожалуй, она могла бы его в полной мере понять, если бы дядя, скажем, был пианистом, как папа, то бишь человеком искусства с тонкой душевной организацией. Но tio Бруно лет двадцать назад совершенно по-шарлатански гадал людям за деньги (кушать хочется всем), а еще работал в лаборатории с крысами (мыл клетки и кормил зверьков), делал на пляже песочные фигуры, придумывал астрологические прогнозы для девичьего журнала (последняя работа, приносящая какой-никакой, но доход), а не так давно вообще пошел учиться на сценариста — короче говоря, в общем и целом был не таким уж трусливым или замкнутым человеком, пусть и слегка застенчивым. Но зубного врача он боялся больше Антонио, который мужественно выдерживал осмотры ради походов в зоопарк. Первые дни Бруно почти безропотно принимал лечение от старшей сестры, которая, приходя после работы, хлопотала вокруг него, как мама-курица над цыпленком. И ведь деться было некуда — семейство Мадригаль проживало в одной большой вилле, которую они купили лет десять назад. Поначалу, конечно, они ютились просто в большом доме (очень удобно было присматривать всем вместе за пятью детьми), а потом абуэла Альма нашла старый сундук, который не открывала с момента, как погиб дедушка Педро. Об этой истории в семье не говорили, и Мирабель оставалось только улыбаться красивому молодому дедушке на портрете, висящем в гостиной. Он словно присматривал за ними. И продолжал помогать. В тот день абуэла попросила папу и дядю Феликса вытащить с чердака сундук с вырезанной надписью “Открой, когда наступит черный день”. Никакого черного дня, слава богу, не наступило (Мирабель подозревала, что для бабушки самый черный день был днем смерти дедушки), но сундук они все-таки вскрыли. И нашли там увесистый ящичек со свечами, бока которых были так искусно украшены узорами, что хоть сейчас ставь на полки. Кроме того, нашлась стопка теплых шерстяных руан, которые дедушка тоже не обделил рисунками, старый телескоп, книги по астрономии, и небольшой мешочек глиняных свистулек. Долорес, которая активно и успешно развивала свой блог начинающей певицы и модели, очень быстро организовала через него продажу дедушкиных сокровищ. Конечно, с позволения абуэлы. И после того, как каждый из семейства прихватил себе какой-нибудь подарочек в память о дедушке. Дела семьи пошли в гору, и, благодаря удачным вложениям (тут уже руководил tio Феликс), через какое-то время они смогли приобрести огромный la casa, в котором должны были поместить ко всему прочему и всевозможные женихи внучек Альмы и невеста Камило. Конечно, молодежь на месте не сидела, и “семейное гнездо” частично все же опустело. Отдельно жили Долорес, Исабелла и Луиза. Камило так часто пропадал “в университете” (на вечеринках и черт знает где), что в основном дома из детей была только Мирабель да Антонио. Ну, и tio Бруно, конечно. Так что именно Мирабель Джульетта снарядила в помощники, тайком записав Бруно к своему другу — зубному врачу. Они должны были поехать якобы по магазинам — “Бруно, мне нужен мужской взгляд, ты же знаешь, что Агустин сегодня занят” — но свернули окончательно и бесповоротно к стоматологической клинике. — Нет, Джульетта! Нет, нет и нет! — Бруно сидел на заднем сидении, скрестив руки на груди. — Это обман! Я на такое не подписывался. — Да, Бруно! — мама кипела, как котелок на кухне. Пожалуй, в чем-то они с tia Пепой действительно были похожи. Пусть мама обладала безграничным запасом терпения, но если выходила из себя — тушите свет, прополощет мозги не хуже стиральной машинки. — Ты посмотри на свою щеку! Она скоро будет размером с футбольный мяч, — мама развернула зеркало, но Мирабель была уверена, что tio Бруно туда даже не заглянул. Дела его действительно были не очень — больной зуб, кажется, требовал удаления, и щеку раздуло так, что Бруно стал похож на хомяка. Он закидывался пачками обезболивающих, почти не ел, но лечиться упорно не желал. — Да пусть хоть размером с планету — я не пойду! — Бруно, dios mio! — рявкнула мама, и Мирабель подпрыгнула на месте. — У меня прием начинается через час. А ты ведешь себя, как ребенок! Тут Мирабель, наконец, решилась подключиться, чтобы не было “осадков в виде перепалок”, как любила выражаться тетя Пепа, которая обладала еще более взрывным характером и вела прогнозы погоды по местному тв. — Tio Бруно?... — мягко позвала Мирабель и в зеркало увидела, что Бруно тут же поднял на нее зеленые глаза. — Врач ведь только посмотрит, а там уже решит нужно ли что-то делать, может, все не так страшно, — что-то делать было катастрофически необходимо, это было и ежу понятно. Но такая уловка обычно хорошо срабатывала на Антонио, так что, Мирабель ничего лучше не придумала. — А потом, хочешь, сходим с тобой в кино? В “Золотой бабочке” должны показывать “Психо”, ты же любишь этот фильм? — о, Мирабель подготовилась, проштудировав ближайшие киносеансы, чтобы было чем поощрить дядюшку. Пусть она и не очень понимала творчество Феллини, фильмы которого повторно крутили в честь столетия со дня рождения режиссера. — Вот ты лиса, Мирабель, — буркнул Бруно, отстегиваясь и открывая дверцу машины. — Джульетта, план был великолепный. Надёжный, как швейцарские часы! — и он вышел на улицу, чтобы выкурить “последнюю сигарету”. — Мирабель, mi amor, ты просто чудо! — напряжение Джульетты тут же схлынуло, и она расцеловала дочь в обе щеки. — Позвони, когда все закончится. Кабинет двести семнадцать, вот документы. Мирабель выбралась из машины, отошла на тротуар, где хмуро расхаживал дядя Бруно, смакующий сигарету, помахала маме и проводила взглядом блестяще-синий автомобиль. — Tio Бруно, перед приемом не стоит курить, — она мягко отобрала у дяди сигарету и, бросив, тут же затоптала ее каблучком. — А что я, один должен страдать? — фыркнул Бруно и сунул руки в узкие карманы брюк. Мирабель снова ненавязчиво проследила, как впитывают солнце его запястья с выступающими косточками. Руки дяди Бруно были произведением искусства, и Мирабель была бы не собой, если бы не рисовала их тайком в секретном блокнотике, воскрешая в памяти каждый сустав, волосок или венку. — Идем, tio, чем быстрее начнем, тем скорее закончим. Недовольно ворча, Бруно, однако, последовал за ней. Они прошли стойку на входе, где Мирабель сунула молодой регистраторше талончик от мамы. Девушка выглядела не очень довольной, то ли от усталости, то ли в силу характера, но, разглядев за спиной Мирабель tio Бруно, вдруг расцвела такой улыбкой, что ее точно должны были поместить на рекламный плакат стоматологии с надписью “Наши зубы — ярче солнца!” В душе шевельнулся червячок ревности, но Мирабель поспешила его задушить. Дядя Бруно, в конце концов, действительно привлекательный мужчина, что уж отрицать очевидное. К этому выводу она пришла где-то с полгода назад, когда сообразила, что собирается по утрам на учебу с мыслью о том, а понравился бы ее наряд tio Бруно, а не каким-то абстрактным парням из колледжа. Ревность заглохла сама собой, как один из кактусов Исабеллы, когда Мирабель заметила, что tio Бруно с ужасом косится на плакаты на стенах и на девушку за стойкой не смотрит от слова совсем. Потом Мирабель даже позлорадничала, схватив tio под руку и уводя его к лестнице — лицо регистраторши скисало с каждым их шагом. Пару раз дядя Бруно порывался свернуть в открывающиеся коридоры, но Мирабель уверенно прижимала его к своему боку и вела к “пыточной” — кабинету двести семнадцать. — Наконец-то! Я думал, вы не придете, — из кабинета выглянул молодой симпатичный стоматолог, и Мирабель не смогла сдержать улыбки. Бруно, поняв, что бежать уже некуда, превратился в статую, застыв на месте. Руки его повисли плетьми, но Мирабель, на всякий случай, придерживала его под локоть. А то зазевается, и ищи дядю потом по коридорам. — Джульетта сказала, что сеньор Мадригаль не любитель лечиться, — врач хитро блеснул голубыми глазами и перевел взгляд на Бруно. — Так что не будем терять ни минуты! Можете не переживать за своего мужа, теперь он в надежным руках! — стоматолог как-то лихо подхватил Бруно под локоть и мастерски втащил его в кабинет. Видимо, уже приноровился действовать быстро и без колебаний, чтобы пациент не сбежал. — Му… мужа? — только и смогла пробормотать Мирабель захлопнувшейся двери. Кипучее смущение забурлило внутри и стремительно поднялось до самых ушей. Подумать только, ее приняли за жену дяди Бруно! Воображение услужливо нарисовало ей картинку семейной жизни, и Мирабель, от греха подальше, опустилась на скамеечку у двери. В коридоре, благо, никого не было, поэтому она могла дымить своим стыдом сколько ей заблагорассудиться. А действительно, если бы она была женой дяди Бруно, как бы это было? Может быть, она была бы дородной женщиной с полными грудями и бедрами (на бедра Мирабель и в свои двадцать не жаловалась, а вот верхние параметры ее не очень радовали), с такими же круглыми очками, украшенными цепочкой с бусинами. И составляли бы они забавную парочку: шарик да палочка. Дядя Бруно был чересчур стройным, и Мирабель даже гадала: проступает ли его позвоночник сквозь кожу или нет? Но однажды они всей семьей выбрались на пляж, и даже дядю Бруно удалось вытащить. Тогда Мирабель увидела, что позвонки все же видны — до того дядя был худым. Наверное, если бы она была его женой, то точно бы его откормила. Не то, чтобы Мирабель любила готовить (не все достоинства мамы перешли к ней по наследству), но ради Бруно бы, конечно, постаралась. Мысль “ради Бруно” прозвучала так странно, что Мирабель тут же поерзала, словно пытаясь укоренить ее сильнее. Неужели… дядя ей нравится? То есть, как член семьи, конечно. Она бы, не задумываясь, рискнула многим во имя любви к родственникам. Она и Бруно с удовольствием помогала, предпочитая сидеть с ним рядом и сочинять гороскопы, вместо того, чтобы готовиться к какому-нибудь зачету по истории костюма. Но все-таки “ради Бруно”... Было в этой фразе что-то поражающее глубиной и самоотверженностью. И, пожалуй, Мирабель никогда не задумывалась о дяде в таком ключе. Дверь слегка скрипнула, открываясь, и Мирабель вскочила на ноги. Неужели все? — Извините, — стоматолог уже нацепил на свое красивое лицо маску, но голубые глаза продолжали все также блестеть веселостью. — Нам нужно подписать согласие на анестезию, а ваш муж… как бы это сказать… Впал в анабиоз. От страха. Мирабель хрюкнула, издавая смешок, но в кабинет проследовала. Дядя Бруно сидел на кресле, вцепившись в ручки так, что, пожалуй, мог бы их и оторвать. А еще он был совершенно серым. Удивительно серым, каким Мирабель еще ни разу его не видела. Вкупе с испуганными глазами эффект создавался трагический, и Мирабель дядю все-таки пожалела. — Мы проведем седацию, то есть, погрузим его в полусон. Мы часто такое практикуем с пациентами, которые боятся лечить зубы. В кабинете будет врач-анестезиолог, так что операция пройдет успешно. Подпишите здесь. И вот тут. Думаю, что управимся мы примерно за час. Чем дольше Мирабель смотрела на дядю Бруно, лишь краем уха слушая врача, тем больше ей казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Да и щека, казалось, еще больше распухла. Кудри спутались, будто дядя Бруно провел в кабинете не меньше получаса, и его, как минимум, пытали. В общем, поддержка ему точно не помешает, иначе зачем Мирабель здесь? Подписав документы, она сделала несколько легких шагов к креслу. А потом, поддавшись порыву, чмокнула дядю в небритую здоровую щеку, чуть сжимая пальцами его каменную ладонь. — Все будет хорошо, — проворковала она, кажется, обездвижив дядю окончательно. — Я буду ждать тебя в коридоре. И никуда без тебя не уйду. Дядя Бруно не двинулся, и его грудная клетка, казалось, совсем замерла, не выпуская воздух. “Я в шоке, вот на мне одеяло” — пришла фраза из сериала про Шерлока, и Мирабель не смогла сдержать короткий смешок. Надо будет действительно связать дяде Бруно одеяло, чтобы он мог им укрываться, когда будет нервничать. Она кивнула врачу и покинула кабинет, чтобы тут же осесть на скамейку и обдумать свое “поведение”. А ведь она даже не стала возражать, когда стоматолог снова назвал дядю Бруно ее мужем! На щеках зацвели звездочки стыда. Ну да, ей понравилась эта мысль. Подумаешь, “сыграла роль”, как в театре, никто ведь за это не укусит. Удивительно, кстати, что дядя Бруно к своим сорока так и не женился. У него, вроде бы, были какие-то девушки, но последние года три Мира никого рядом с ним не замечала. И не то, чтобы эта мысль казалась какой-то странной, в конце концов, дядя был местами эксцентричным. Чего только стоила его идея пьесы для крысиного (!) театра. — Представляешь, даже с декорациями не нужно будет сильно заморачиваться! — воодушевленно размахивал он руками, рисуя на смятых листочках маленькую сцену. — Сделать их из картона, раскрасить и вырезать дырочки для голов. Ну, как на стендах для фото. Помнишь, мы на пляже фотографировались? Мирабель помнила. В ее галерее до сих пор болтался снимок, когда они с Бруно изображали пирата и русалку, сунув головы в прорези. Для этого ей пришлось привстать на носочки и впиться пальцами в худое плечо дяди, от чего он коротко вздрогнул, а потом протянул руку, чтобы слегка придержать ее за талию. За голую кожу между грудью и бедрами, да. Мирабель тогда была счастлива, что почти сразу после фото Камило окатил их из водяного пистолета, и ее мурашки можно было списать на прохладу капель. А не на другие чувства. — А как же “артисты” будут играть? — Дрессировка, — Бруно сунул карандаш за ухо, и часть его кудрей тут же вытянулась вымпелом, зацепившись за острый край. Без задней мысли Мирабель протянула руки и принялась распутывать мягкие волосы, иногда касаясь пальцами то дядиного уха, то его щеки. А когда закончила — чуть не задохнулась от внимательного и красноречивого взгляда. — Спасибо, — прерывисто выдохнул дядя и облизал губы. Мирабель проследила за мимолетным жестом с внимательностью ученого и почувствовала, как уши наливаются кровью. У дяди были очень красивые губы. Может быть слегка сухие и вечно обкусанные, но мысль о том, чтобы поцеловать их вдруг показалась очень заманчивой. В тот день Мирабель почти сразу сбежала из гостиной и не высовывала носа из комнаты до самого ужина. Сейчас же, прокрутив в голове воспоминания, Мирабель со стоном откинула голову и ударилась затылком об стену. Благо, не сильно. Интересно получается… Ей нравится дядя Бруно? Да еще и не как родственник. Ведь родственников нормальные люди в губы не целуют. Ну, не считая жен или мужей, хотя их вообще-то нельзя назвать настоящими родственниками. Они ведь не связаны кровным родством. Последняя мысль прозвучала очень ехидно, и Мирабель прижала ко лбу кулак. Приехали. Доперечитывалась “Сто лет одиночества” со своими инцестуозными связами. Домечталась о большой и великой любви. Домыслилась о запретных чувствах, которые в теории будоражат кровь, а на практике несут с собой вагон проблем с маленькой тележкой в придачу. И как ее только угораздило? Нет, дядя всегда ей нравился. Точнее, с тех пор, как вернулся домой спустя десять лет отсутствия. Ей было пять, когда он исчез, поэтому помнила она его хорошо со своих пятнадцати. Он явился на порог Каситы поздним вечером, и мама, открывшая ему дверь едва не упала в обморок. Абуэла, вышедшая почти сразу, сурово на него глянула и вскоре забрала “в допросную” — в свою комнату — не дав дяде ни переодеться, ни поесть, ни, хотя бы, обняться с сестрами. До детей никаких новостей так и не дошло, но Камило любил рассказывать о дяде небылицы, мол тот все десять лет работал на мафию и мучил людей. Ну да, как же. Дядя Бруно и мучил людей. Да он даже от объятий поначалу шарахался и стучал по дереву от “зла, неудач и всякой нечисти”. Убийца восьмидесятого уровня, ага. Бруно скорее был из тех людей, которые “и мухи не обидят”. Потом, однако, будучи в любящей семье, он довольно быстро оттаял и вполне себе скоро влился “в коллектив”, боясь слишком сильно только одну вещь — зубных врачей. И вот теперь Мирабель сидит в стоматологической клинике, как “боевая подруга” и ждет своего “бойца” (он же дядя, он же Бруно, он же “муж”) с “поля боя”. Дверь, наконец, распахнулась, и Мирабель заимела счастье лицезреть дядю, протирающего глаза. Под руку его поддерживала пухлая низенькая женщина в ослепительно белом костюмчике, на котором, казалось, не было ни единой пылинки. Позади маячил молодой симпатичный стоматолог. Увидев подскачившую Мирабель, Бруно вдруг замер и приоткрыл рот, в котором было напихано ваты, что впитывала излишки крови. Теперь он выглядел натуральным хомяком, так что Мирабель пришлось подавить желание щелкнуть его на память “для истории”. — Эфто-о-о кфто-о-о? — медленно спросил он и как-то беспомощно обернулся к доктору. — Ваша жена! — очень уж жизнерадостно заявил врач. — Вы не беспокойтесь, это действие анестезии, через пару часов сойдет, — обратился он к Мирабель. — Сейчас вам нужно будет пройти в кабинет сеньоры Хорхес, и еще с полчаса пробыть под наблюдением. Вот рецепт на лекарства для восстановления. Всего хорошего! — и он закрыл дверь, дав возможность Бруно и сеньоре Хорхес выйти. — Моя-я-я фена-а-а… — потрясенно повторил Бруно, а потом вдруг расцвел в совершенно искренней улыбке, и один кусочек ваты выпал из его рта. Но сеньора Хорхес была настороже, успев подставить руку в перчатке. — Я щафли-и-ифик! Она фа-а-акая краси-и-ифая! — очевидно Бруно очень хотел поделиться своей радостью, поэтому обернул свое распухшее лицо к анестезиологу. — Очень, — покладисто согласилась сеньора Хорхес и улыбнулась Мирабель. — Подхватите-ка его с другой стороны, а то он сейчас от счастья свалится. Теперь одеяло нужно было Мирабель. Она покачнулась на пятках, и, чтобы не упасть, сделала таки несколько шагов к Бруно и зацепилась за его локоть. Он же, видно совсем ошалевший от радости, посмотрел на нее сияющими глазами и медленно, будто читая по слогам, произнес: — Не мофет быть… Моя фена… И у Мирабель просто духу не хватило его разуверить. Признаться, у нее вообще не находилось слов, потому что сердце стучало об грудную клетку, как сумасшедшее. Может быть, тоже попросить ей что-то вколоть, а то она сама слетит с катушек. Дядя Бруно сказал, что она красивая! И называет своей женой вот уже пять минут кряду, пока они, не торопясь, идут в нужный кабинет. Дядя вообще не смотрел, куда идет, приклеившись взглядом к Мирабель, и она очень хорошо чувствовала, как от него пахнет лекарствами. Потом они с полчаса просидели в кабинете сеньоры Хорхес и, поскольку ее рабочий день подходил к концу, она заботливо налила Мирабель чашку чая. Бруно же замер на соседнем стуле и продолжал смотреть на Мирабель глазами, которые казались ярче, чем самоцветы в ювелирном магазине. И по-хорошему Мирабель бы развеять всеобщее заблуждение, относительно их отношений, но Бруно был так искренен в своем восхищении, так тепло держал Мирабель за пальцы, не сильно сжимая, так, в конце концов, нежно на нее смотрел сквозь “совиные” веки, что Мирабель сдалась. Ну, не убудет с нее от того, что она на пару часов станет “женой” Бруно. К тому же больше ей такой возможности не представится. И она даже расслабилась настолько, что позволила себе погладить дядю Бруно по здоровой щеке, и он тут же уронил голову на ее руку, чтобы потереться. — Так вас любит, — с умилением сказала сеньора Хорхес. — Знаете, под наркозом все подсознание обнажается. Люди, порой, столько интересного рассказывают. Я работала когда-то в больнице, так одна женщина спрашивала, почему у нее забирают пеленку, и говорила, что врачам нужно просто взять тесто, раскатать и получится новая пеленка, — сеньора Хорхес рассмеялась, пока Мирабель цеплялась за ширившуюся в голове мысль. “Под наркозом обнажается подсознание”. Значит ли это… — It’s my life, it’s now or never I ain’t gonna live forever I just want to live while I’m alive It’s my life! В кабинет ворвался Bon Jovi, и все трое подпрыгнули от трели звонка. — Мама! — тут же вспомнила Мирабель и полезла в сумочку, ища телефон. Обещала ведь позвонить! А тут дядя Бруно со своим “браком”, она совсем растерялась. — У тебя-я-я есть ма-а-ама? — простодушно спросил Бруно, выплюнувший остатки ваты в заботливо подставленную сеньорой Хорхес ванночку. — Ва-а-у… Мирабель поспешно нажал на экран, наконец, найдя телефон на дне сумки. — Привет, мам! — выпалила она в открывшееся окошко видеозвонка. — У нас все хорошо. — Как там Бруно? — Мирабель развернула телефон, показывая дядю, который, кажется, обрадовался новому лицу и протянул свое “Ва-а-у…” — Наркоз? — Наркоз, — вздохнула Мирабель, чуть грустно улыбнувшись. Одним простым словом мама вернула ее в реальность, напоминая, что ее сказка скоро растает, как было у Золушки. — Это мо-о-оя жена-а-а! — вдруг похвастался Бруно, хватая Мирабель за руку и притягивая к себе. Мирабель едва не выронила телефон, вжимаясь носом в его бордовую рубашку, и машинально вдыхая аромат одеколона и сигарет. Джульетта хохотнула, а потом обернулась на какой-то звук позади — видимо, кто-то пришел. — Не узнал тебя? — Врач решил, что я его жена, — сконфуженно пробормотала Мирабель, слегка отодвигаясь от Бруно, хоть это и было очень приятно — быть рядом с ним. — И ты не исправила? — Он выглядит слишком счастливым, — вырвалось у Мирабель, и она поспешно захлопнула рот. Благо, что маму, кажется, позвали, так что она просто завершила вызов, так ничего и не ответив. Мирабель прикрыла глаза, шумно выдыхая. Вроде ничего такого не сказала, а ощущение, будто провалилась по всем фронтам. Но она не соврала — на лице дяди написано такое счастье, и разве можно его разрушить одной фразой? У нее сладко засосало под ложечкой от мысли, что Бруно действительно рад тому, что она якобы его жена. Мысль была настолько приятной, что Мирабель невольно зажмурилась, как разморенная на солнце кошка. — А мне-е-е не звоня-я-ят… Мирабель поспешно распахнула глаза. Бруно повесил голову, страшно расстроенный таким положением дел. — Ну что ты, mi sol, — ласковое обращение само впрыгнуло на язык, и Мирабель даже не смутилась. — Я тебе звоню. — Пра-а-авда-а? — Бруно тут же оживился и расцвел кривой (от раздутой щеки) улыбкой. — Это хо-ро-шо… — Можете идти, — сообщила сеньора Хорхес. — Он в порядке, еще часа полтора и эффект сойдет. И все-таки… — окликнула она Мирабель, когда они с Бруно уже добрались до двери, — вы ему не жена? Очевидно, сеньора Хорхес была из того типа любопытных женщин, которым нужна пища для пересудов, чтобы было что обсудить за чашечкой чая с подругами или коллегами. — Невеста. И они вышли из кабинета. Ложь сама сорвалась с языка, но Мирабель снова отмахнулась от укола совести. Ей больше никогда не удастся побыть ни невестой, ни женой дяди Бруно, так почему бы не поиграть эту роль еще немного? Она даже как-то гордо прошествовала мимо регистраторши за стойкой, которая на этот раз была не одна, а болтала с двумя такими же молоденькими девушками. Они, конечно, наверняка были старше Мирабель и могли бы утопить ее в своих высокомерных взглядах, но сейчас она как никогда чувствовала себя уверенной, ведя Бруно под руку. Который не преминул счастливо обернуться к стойке и сообщить: — Это-о моя-я-я жена-а-а! Ехать на такси домой Бруно наотрез отказался и попросился посидеть на скамеечке в ближайшем скверике. — Ты та-а-акая красивая… — протянул он, хлопая Мирабель по плечу. — И та-а-кая мягкая, — он потрогал ее волосы, слегка потянув. Конечно, это было случайно, но затылок Мирабель обдало такой сладкой дрожью, что пришлось закусить губу. Интересно, если бы она не повела сегодня Бруно к врачу, эффект от его касаний был бы тот же? — Ты тоже очень красивый! — вполне себе искренне сообщила Мирабель, поглаживая Бруно по щеке и заставляя его по-кошачьи жмуриться. — Ты моя жена-а-а… — Бруно вдруг начал заваливаться вниз, и Мирабель испугалась, что ему стало плохо, но он всего лишь уронил голову на ее колени и растянулся на скамейке, подставляя часть лица яркому солнцу. — Я лю-юблю-ю те-ебя-я… Сердце нервно дернулось и опало. Пару раз она уже слышала признания в свой адрес, но внутри все молчало. Теперь же сердце запрыгало в горле, разбивая внутри засовы и пуская по телу теплые волны. Вдруг стало жарко-жарко, и Мирабель нервно сглотнула, ловя одну навязчивую мысль. Он обо всем забудет. Она — не забудет никогда. —И я… тебя, — пискнула Мирабель, продираясь сквозь пересохшее горло. Она, пожалуй, еще не могла уверить его в своей любви, только вроде бы осознала чувства, но то, что он ей нравился — не подвергалось сомнениям. Бруно перехватил ее руку и положил на свою грудь, закрыв глаза. Под его рубашкой билось быстрое и такое странное сердце. — Поехали домой, — мягко предложила Мирабель, наконец, справившись с волнением. В конце концов она ответственна за Бруно, а солнце и так слишком печет, пусть они и сидят в тени. — Тебе надо отдыхать. — Мне-е-е хорошо-о… — Бруно подцепил ее ладонь и впечатал тыльную сторону в свои сухие губы. Мирабель издала удивленно-довольное “мх” и позволила ему тереться об ладонь носом. Через четверть часа ей все-таки удалось уговорить Бруно на такси, и, пока они ждали, он жалобно спрашивал, почему они не целуются, заметив такую же парочку на соседней скамейке. Мирабель едва не поддалась на его уговоры — соблазн с заплетающимся языком был слишком настойчив — но все-таки удержалась. Бруно-то все забудет уже через час, а ей еще с этим жить. Чтобы его утешить, ей пришлось пообещать Бруно сходить с ним на свидание “в этот че-етверг и поесть морожна”. Даже если это будет невозможно. Бруно пришел в себя уже к ужину, как следует отоспавшись. Он все еще цедил еду мелкими порциями, однако, почти даже не ворчал на тот счет, что пришлось побывать у зубного. Мирабель даже удостоилась персональной благодарности, когда tio Бруно вдруг клюнул ее в щеку, перехватив в коридоре после ужина. — Спасибо, что была со мной, — и он тут же исчез, как привидение в ночи, пока Мирабель пораженно хлопала ресницами и топталась на месте. И лишь через несколько секунд до нее дошло что случилось, и она пискнула, как одна из крысок Бруно, и бросилась в свою комнату. Чтобы всю следующую ночь пялиться в потолок и гадать что еще дядя запомнил. В четверг, после утренней тренировки по танцам — не все же лето пролеживать дома — Мирабель только плюхнулась на кровать с телефоном, как вдруг в дверь раздался тихий стук. — Войдите. — Ну что, Мирабель, готова к прогулке? И хорошо, что Мирабель лежала. Потому что Бруно, появившийся на пороге ее комнаты в новенькой рубашке (даже причесанный и выбритый!), так и провоцировал упасть перед ним на колени. За прошедшие пару дней Мирабель только укрепилась в мысли, что дядя ей нравится именно, как мужчина (этому поспособствовало и непрерывное наблюдение за ним в свободные часы), так что оставаться равнодушной было бы преступлением. — Ку-куда?... — На… свидание? — Э-э-э….? — Знаю, звучит абсурдно, но после зубного я хорошо помню только три слова: четверг, свидание и Мирабель, — с дяди схлынула уверенность, с которой он ворвался в комнату, и он нервно почесал затылок. — Ну, я не дурак, поэтому смог сложить два и два. Подумал, почему бы не прогуляться со своей племянницей куда-нибудь… — И больше ты ничего не помнишь?... — с подозрением уточнила Мирабель, сползая с кровати. — Ничего, — дядя мотнул головой, глядя очень честными глазами, и Мирабель тут же поняла — помнит. Он точно что-то помнит. — Говори! — она молниеносно подскочила к двери и захлопнула ее, чтобы прижать дядю к ней же. — Ч-чего говорить? — растерялся Бруно и трижды постучал об косяк. — Что ты еще помнишь? — Говорю же, ничего. — Врешь! Мирабель была обязана узнать что осталось в его памяти, чтобы понимать, насколько сильно ей стоит сгореть со стыда. И как-то само собой из головы вылетело, что она стоит сейчас перед дядей в короткой футболке и шортах, одетая совсем по-домашнему, и чуть ли не жмется к его груди своей. Если бы она это осознала — не выходила бы из комнаты до конца жизни. — Эм-м… — взгляд Бруно все-таки забегал, и Мирабель увидела, как по его виску ползет капелька пота. — Ну-у… я помню… Ладно, хорошо, все! — вдруг встрепенулся он. — Я почти пришел в себя еще у сеньоры Хорхес. Мирабель отшатнулась, и Бруно вздохнул чуть свободнее, однако, продолжая виновато смотреть. — Разыгрывал меня?... Сердце как-то больно стукнуло внутри. Не то, чтобы Мирабель вообще на что-то рассчитывала, но ей было приятно думать, что она симпатична Бруно хотя бы в подсознании. А теперь что получается?.. Все — глупый розыгрыш? — Нет-нет, ты что! — встретив ее обиженный взгляд, Бруно замахал руками, как ветряная мельница. — То есть, немного да, конечно… — он снова отвел глаза, ковыряя ногой пол. — Но вообще — нет. Все, что я говорил — было искренне. И мне… мне понравилось называть тебя… — … женой. — Да. — Но почему?... — Мирабель отошла, снова усаживаясь на кровать и, наконец-то, заворачиваясь в одеяло. — Ну, потому что ты красивая, умная, добрая, заботливая, веселая, искренняя, честная, вдохновляющая, милая, очаровательная, — с каждым словом Бруно все больше расцветал, а Мирабель чувствовала, как ее топит стыдом по самые уши. Комплименты ей, порой, доставались, но ни один не дергал сердце за ниточки так, что хотелось умереть. — В общем, если бы у меня была жена, то я бы хотел, чтобы это была ты… Они оба замерли, пораженные откровением. Мирабель распахнула глаза, не замечая, как выдергивает из вязаного одеяла нитки. Бруно тоже смотрел на нее с ужасом, и его грудь вздымалась от тяжелого дыхания, и рубашка ходила ходуном. Мирабель снова ощупала его взглядом, скользя то по испуганному лицу с удивительно зелеными глазами, то по тонкой шее, то по самым красивым в мире рукам, особенно хорошо видным из-под закатанных рукавов. И внутри у нее разливалась странная теплота от довольства жизнью. — П-прости, эт-то я не подумал и вообще, — забормотал Бруно, отмирая. — Я… ох, прости меня, Мирабель, — поднял он на нее взгляд, полный вины и тоски. — Эт-то все ужасно, я ужасный человек, я знаю… — Бруно, сходим сегодня поесть мороженого?