Космос депо

— Напомни больше никогда сюда не садиться. Протяжный скрип раздаётся по всему вагону и тот зашёл ходуном. Чимин боится прислонять голову к окну, иначе из-за сильных толчков он просто пробьёт головой стекло. Навряд ли, конечно, но по ощущениям именно так. Он грустно вздыхает и ёжится, утыкаясь носом в воротник куртки, чтобы не вдыхать тошнотворный запах электрички. Телефон прячет в карман, ибо без связи, которую здесь не ловит, он просто бесполезен. Остерегается прикосновений с любой поверхностью, кроме сидушки, потому что всё кажется до блевотного грязным. — Ты виноват в этом. Нехер было задерживаться, – слышится сбоку. Чонгук пока что спокойно, но с плохо скрываемой пассивной агрессией рассматривает их попутчиков, и ни один из них не внушает доверия. На часах под полночь, старая скрипучая шестивагонка, которая оказалась последней, была единственным шансом парней вернуться сегодня домой. Такси у них в городе просто нет, а добираться до места работы можно либо на собственной машине, либо поездом. Старые составы колесят по железным путям не так часто — это будет продолжаться, пока людям это необходимо. Да, возможно Чимину не стоило задерживаться допоздна за шестьдесят километров от дома. Вину он признаёт, и сетовать на то, что в потенциальной опасности виноваты именно подозрительные личности, смысла нет. Потому что такое явление для их города более чем нормально. Каково жить в городе, который превосходит многие другие по уровню преступности и числу самоубийств? Где берутся за расследование дай Бог каждого десятого преступления, если вообще берутся. А вот штрафами разбрасываются направо и налево — сотрудники внутреннего порядка решили, что кризис у них одних. Да и не то чтобы здесь была хорошо развита хоть одна отрасль — это к тому, что везде все институты социальной жизни работают так себе. Катастрофически мало денег. Здесь нет даже дворников, поскольку оплачивать их труд неоткуда. Относительная чистота города поддерживается исключительно засчёт общественной работы штрафников. С другой стороны иметь большое число преступников выгодно — их силу можно бесплатно эксплуатировать. Этот город вдоль и поперёк обставлен заводами. Это промышленная зона и, можно сказать, изначально город построили вокруг заводов. Сначала это были дома-кирпичи, вмещающие огромное количество квартир для работников, чтобы они могли на долгое время оставаться поблизости. Кто-то на полгода, кто-то на пару лет, и так с передышками. Лишь позже, лет через двадцать, начала развиваться инфраструктура; вот только ключевое — на чём началась, на том и закончилась. Сейчас большинство заводов закрыто. Кризис и застой. Людям нечего делать, не на что жить, незачем жить. Здесь нет развлечений, солнца здесь не видно из-за постоянных газовых отходов. Культурной и научной жизнью вообще не пахнет. Разруха и пустота. По окраинам покоятся настоящие кладбища машинной техники, что в основном составляет техника с заводов. Сейчас они полностью покрыты льдом и снегом. Ежегодно, по возможности, отсюда сваливают остатки адекватного населения, что делает местность куда более дикой. Чимин же ждёт, когда последний житель, наконец, покончит с собой и этот город обретёт покой. Заметёт всё снегом и никто не вспомнит. Чонгук озирается, хмурясь до посинения, старается унять вскипающий внутри гнев, когда смотрит на практически недышащего мужчину лет шестидесяти, что лежит сразу на трёх местах и почти что гниёт заживо. Через место сидит женщина — уже не поймёшь на вид сколько лет, но обмотанная шерстяным платком, одетая в две куртки и проступающую из-под них длинную юбку. Лицо и руки красные, опухшие, глаз не разглядеть. Качается, при этом копошится в чёрном полиэтиленовом пакете и что-то голыми руками поедает. Бредит про себя, губами шевелит, но звуков не издаёт. Отбросы общества, короче говоря. У входа можно заметить двух мужчин, что распивают водку — хоть в стопочках, и на том спасибо. Чонгук ведёт носом в отвращении и отворачивает голову влево, к окну, к Чимину. Тот опять принимает бесполезные попытки установить связь на телефоне. Они прижимаются друг к другу плечами, и это пока единственное, что удерживает Чонгука на месте. С Чимином они познакомились в возрасте четырнадцати лет и, вроде как, дружат. Вместе отбивались от придурков, учились на пару драться, иначе без этого здесь никак не выжить. Чонгук подарил ему перочинный ножик, а Чимин нашёл им работу. Поэтому в двадцать лет им приходится довольно часто проводить время вместе. Они и до этого шатались по разным компаниям таких же подростков, но какой бы поддержкой ты не заручался, каждый тут остаётся сам за себя. Чонгук нередко Пака отчитывает, поскольку тот часто бывает непослушным. Ругаться им не впервой, но Чимин понимает, что Чон просто агрессивный сам по себе, и агрессия его в сторону Пака вызвана только тем, что тот подвергает себя опасности, продолжая вляпываться в неприятности. Может, дело в том, что Чимин не так остро и отчетливо понимает этот мир. Чонгук, почему-то, в этих вещах разбирается лучше. Может, Чимин совсем чуточку мечтатель. Чон — реалист до мозга костей. «Это всё от твоих книжек. Начитался чёрт пойми чего» — так Чонгук это и объясняет. Поэтому сейчас Чимин лишь глубже погружает нос в воротник и подтягивает колени к груди, не заботясь о сидениях — они сами намного грязнее ботинков. В такие моменты парень выбирает отключиться от реальности, впадая в свои мысли и представляя, что эту жизнь живёт не он. А Чонгук, наоборот, внимательнее глядит вглубь вагона, будто что-то высматривая. Он всегда на чеку и не позволит каким-то маргиналам покоситься на его благополучие. И, о боги, он сейчас так благодарен себе за эту свою черту. Двери, соединяющие вагоны, раскрываются, и внутрь неторопливо и покачиваясь заходят двое мужчин. Зачем те решили прогуляться по вагонам — неизвестно, ведь поезд идёт уже минут десять безостановочно. Чонгук моментально замирает, стоит ему узнать в одном мужлане знакомую личность. Потрескавшуюся, скверную, безобразную, но личность. С другом он посмеивается, прикуривая сигарету, и улыбка у него настолько мерзкая, что парня блевать тянет. Те садятся на местах, близких к выходу, поэтому от парней они относительно далеко. Далеко, зато прямо напротив, и встретиться взглядами ничего не стоит. Что прямо и происходит. Чонгук всеми фибрами своей души ощущает угрозу в толстых морщинах вокруг глаз, когда рыло расплывается в улыбке из золотых зубов. Кожа у него дряблая, но телосложение худое. Несмотря на зиму за окном, одет он в майку без рукавов, из-за чего видны многочисленные наколки, выцветшие во что-то сине-серое. У Чонгука с мужиком были некие неполадки, да и вообще они в контрах по сути, поэтому Чон отчётливо слышит у себя в голове лишь одно слово «блять». Он накрывает руку Чимина, которого отвлекает от просмотра собственных фантазий, и смотрит на него серьёзно. Пак же поднимает уставшие глаза, явно улавливая в настроении Чона напряжённые ноты. — Помнишь барыгу, которому я щеку откусил? Во взгляде того читается чёткое «твою мать», и Чонгук не медлит; тут же встаёт с места, утягивая за собой Чимина в противоположное от мужчин направление. «Бежать» — набатом таранит в голове. Потом он в тысячный раз, что для него не свойственно, поблагодарит Чимина за его понимание. Тот не задаёт лишних вопросов и следует в таком же активном темпе за парнем, пересекая вагон. На каждый шаг Чона звякают его цепи, что висят на шлёвках чёрных карго и бьются о бедро. Цепи это не какой-то красивый аксессуар, а полноценный агрегат для самообороны — пиздить ими больно, Чонгук проверял. Это как носить перцовку или кастет в кармане. Кастет, кстати, тоже имеется. Ситуация с щекой — чистейшая правда. Сейчас на лице мужчины красуется глубокий рубец, который можно легко заметить по проплешине, где не растёт щетина. Это произошло около полугода назад, но Чонгук так и не рассказал деталей этой потасовки. Чимину же достаточно того, что его убедили в непричастности к наркотикам. В ином случае всё сложилось бы в разы хуже — связываться с барыгой изначально идея провальная, но Чонгук, к сожалению, узнал о статусе мужчины уже после конфликта. Проще говоря, вопросы между ними личностного характера, никак не из-за веществ. Но это всего лишь один барыга из длинного списка врагов, коих нажил себе Чонгук за все эти годы ввиду своего взрывного характера. Чонгук до побеления сжимает запястье Пака, что старается не отставать, и сила, с которой сжимается его челюсть, способна раскрошить зубы в пыль. У Чона к двадцати годам уже полностью обкусаны изнутри щёки и зубы сточились из-за перманентного трения, которое не покидает даже во сне. Жизнь в стрессе сказывается многими неприятными мелочами, если не брать в расчёт более масштабные пагубные последствия. Невроз, по крайней мере, на всю жизнь ему обеспечен. Перейдя в следующий вагон, они не собираются останавливаться и дошагивают до последнего — чёрт бы побрал эту шестивагонку. До Чона доходит, что были они в четвёртом. Далеко не уйти. Лишь войдя в шестой, лицо Чимина исказилось в отвращении, да и сам Чонгук не в восторге от царящего зловония. Пак дергает его за рукав и, заполучив внимание, указывает кивком головы в один из углов, куда забилось тело. Судя по длинным грязным волосам, это женщина, но, честно говоря, напоминает «это» больше клубок из одежды со свалки. Резкий запах мочевины смешивается с сигаретным и пробирает до самого мозга. Чимин зажмуривается от того, что его голова буквально раскалывается. Он не ел последние восемь часов, а от откровенно блевотных запахов и тусклого мигающего света у него обостряется мигрень. Чонгуку и видеть этого зрелища не нужно — сам знает, насколько хреново сейчас Пак себя чувствует. Тот просто об этом не говорит. Чон берёт инициативу и выводит их из вагона в коридор. Плевать, что они развернулись — между ними и тем барыгой всё ещё целый пятый вагон, поэтому разница невелика. Чимина он разворачивает спиной ко входу в пятый, а сам встаёт к нему лицом, чтобы мужлан был в поле видимости Чона, если тот решит пойти за ними. На дверях желтой облезшей краской выведено «не прислоняться» и эта надпись маячит на чёрном фоне. На улице тьма беспросветная — январские ночи до ужаса глубокие. У Чонгука в принципе вся жизнь ассоциируется с чёрным цветом. Если по правде, то обычные электрички, отправляющиеся днём или вечером, с людьми, находящимися чуть выше уровня гниения, чуточку приятнее. Они всё ещё мрачные, но не настолько опасные, поскольку обычные рабочие люди напоминают сгустки серой массы. Даже если тронешь ты их — ничего не последует, они равнодушны. Напоминают роботов на автопилоте. Чонгука это неимоверно злит. Одних амбиций парня недостаточно для всего города, он не сможет откопать их из дерьма, в которое те лишь глубже зарываются. Причём собственноручно. Однажды он разозлился настолько сильно, что не мог унять ор практически час — Чимин засекал. И подобное случается по мелочи, но часто. Тогда Чимин просто слушает все душевные излияния и шуршит страницами книжки по психологии. — Опять злишься, — Пак не упрекает его за это. Он никогда не станет критиковать Чонгука за одну из сторон его характера. Он лишь вздыхает и переводит усталые глаза на двери, не пытается вглядеться в еле заметные светлые полосы снега, что размазывает на скорости. Засовывает руки в карманы и поджимает плечи, прижимаясь спиной к металлической стене. Чонгук всматривается в лопнувшие из-за усталости капилляры в желтоватых белках, смотрит на сухие губы, непослушные чёрные волосы; боится допускать и мысли, чтобы Чимин также лишился жизни, стал частью серой массы. Тогда это будет самым большим предательством в истории. Им нельзя отворачиваться друг от друга: мудрость Чимина и ярость Чонгука — движущая сила, которая — парни хотят верить — приведёт их к чему-то большему. — Я просто не понимаю, чем они руководствуются, — привычные возмущённые ноты скачут в интонации. Парень копирует позу и тоже прислоняется спиной к стене, хоть и стоять так неудобно из-за постоянного пошатывания. Чимин вздыхает в который раз: — Ничем они не руководствуются, Чонгук, — он объясняет это годами. — Им нравится испытывать чувство тяжести и обречённости. Это делает их мучениками, понимаешь? Чон понимает, сам знает. Но не признаёт. Он реалист, видит как устроен мир вокруг него. Да, приходится подгибаться и адаптироваться, но это совсем не значит, что Чон полностью согласен с правилами. Чимин продолжает: — Этот город похож на вечную ночь. Её тишина даёт чувство спокойствия и отдыха, некого умиротворения. Но изнанка темноты прячет тревогу, и настигает она, когда проводишь в ночи слишком много времени, — сглатывает. — Но и от света тебя будет тошнить, — громким шёпотом проговаривает, будто приговор, пялясь в темноту за стеклом. — Будет резать настолько больно, что глаз открыть не сможешь. Как только человек познаёт темноту, он начинает чувствовать к ней тягу. Многие просто стремятся остаться в тени — не хотят оказываться в гуще красок, их слепит яркость. Потому что смысла не видно как со светом, так и без него. Зачем менять обстановку, когда кроме неё ничего не изменится в целом? Лишние неудобства. Так и показывают себя маленькие люди. Человеческие существа, которые мирятся с тем, что их существование само по себе ошибка; они не считают себя чем-то обязанным миру. Не стремятся что-то дать и приобрести что-то для себя взамен. Вместо этого занимаются бесконечным разрушением, потому что это банально проще. Если их припугнуть тем, что в этот самый момент они могут исчезнуть, и заставить посмотреть назад на прожитые года, у них не окажется ни сожалений, ни раскаяния. Они не прочь погрузиться в вечную темноту, потому что давно в ней живут. И, если честно, другой жизни не знают. Тогда чем их жизнь отличается от смерти? Чимин объяснял Чонгуку свои наблюдения часто, но второй так до конца и не хочет принимать всё так, как есть. Всё просто — действительность его не устраивает и он с ней не согласен. Если Пак понимает природу людей и принимает её таковой, то Чон мириться с этим не собирается. Чимин ассоциирует себя с наблюдателем, по крайней мере ему так легче жить. Абстрагировавшись, легче оценивать реальность, не думая, что ты являешься её частью. Но эти моменты «единения» Пак искренне ненавидит; тогда боль и обреченность поражает всё тело и душу. Стоит отвлечься на пару минут, как должно что-то случиться. Потерявшись в разговоре с парнем, Чон совершенно случайно бросает взгляд вперёд, на двери, соединяющие вагоны, и замечает барыгу, зырящего — по-другому не сказать — аккурат на него. Ни влево ни вправо. Только выпученные глаза в конце пятого вагона и абсолютное отсутсвие адекватности. Чонгук соврёт, если скажет, что внутри от испуга у него не сжалось ничего на долю секунды. Сработал эффект неожиданности; знаете, как в таких жутких клипах, где с каждым появлением и исчезновением света какая-то херня становится всё ближе и ближе. Вот представьте такое в реальной жизни. Мужик бесконечно курит со своим другом, пока тот что-то рассказывает, но не перестаёт пялиться на парня с таким явным помешательством, что, кажется, он его органы собирается на завтрак сегодня приготовить. — Чимин, — окликает задумавшегося парня, и когда тот вопросительно мычит, спрашивает, не отпуская барыгу из-под присмотра, — сколько мы уже едем? Чимин хмурится и жмёт плечами, бросая «минут двадцать». — Значит, с минуты на минуту должна быть станция. Пак чует неладное. Между начальной и конечной — куда им надо — станциями есть только одна остановка. Зачем Чону промежуточная, если им на конечную? Чимин, конечно, догадаться может, но… — Слушай внимательно, — Чон обламывает на половине мысли. — Ещё сорок минут мы в этом поезде провести не можем, иначе мы трупы, — поверьте, связываться с неуправляемым барыгой, который отлично управляет своим телом, но никак не мозгом — дело действительно гиблое. Ненормальные люди всегда страшны, ведь не знаешь, чего ожидать. Про органы Чонгук не шутил. — Что же ты натворил, — Чимин спустя паузу говорит тихо, но всё ещё слышно для Чона. Качает несильно головой, смотрит на него отдалённо взволнованно — это можно увидеть только по слегка сведённым бровям; в основном же это обескураженность. Их качает резко, поскольку поезд тормозит и останавливается. Двери со скрипом и сильной задержкой раскрываются, и Чонгук, отцепляя взгляд от мужика, чьё выражение лица за последние минуты так и не поменялось, выталкивает Чимина первым наружу. Тот ругается, спотыкается и чуть не летит головой в асфальт, но руки сзади удерживают его за туловище. Чон перехватывает за руку и тащит тушку Пака подальше от края перрона, пока поезд скрывается вдали. Кроме них никто больше не вышел, да и не удивительно, учитывая то, что они одни из немногих, кто способен ходить в принципе. Чимин утыкается взглядом в спину Гука, что активно размахивает головой в стороны и пытается разобраться в местности, пока они идут в неизвестном направлении вдоль перрона. Местность полностью безлюдная. Не только из-за отсутствия каких-либо признаков жизни, но и по самому обустройству — ощущение, что цивилизация здесь вымерла ещё лет пятьдесят назад, а все, что сейчас здесь есть — остатки ее жизнедеятельности. Здесь нет здания вокзала, даже будки или какой-то доски с информацией. Более того, нет и таблицы, указывающей название станции. Местные и проезжающие обычно узнают и воспринимают ее по умолчанию, а чужаки сюда просто не попадают ввиду ненадобности. По сути, это что-то вроде деревни. Всё, что есть на платформе — гигантские столбы, на которых держится крыша, расставленные очень далеко друг от друга — через каждые метров сто — фонари, горящие болезненным желтым, и небольшая светящаяся остановка, виднеющаяся вдали. В основном же всё здесь просто окружено чернотой. Бетонный перрон ничем не оснащён и по краям обламывается, из-за чего Чимин при выходе попал бы в зияющую дыру между поездом и платформой, если бы не Чонгук. Тот, к слову, всё ещё тянет его за руку: — Я избил его сына и теперь у того нет глаза, — выдаёт вдруг он между прочим, решив ответить на заданный ещё в поезде вопрос, который по сути был риторическим. — Тебе пора перестать уродовать человеческие лица, — делится мнением Пак. Он давно привык засовывать своё удивление куда подальше, поэтому любую ситуацию с Чонгуком он воспринимает как должное. Что-то вроде «ну разумеется, ты лишил парня глаза и выдрал кусок мяса из щеки его отца». — Я защищался, — Чон гнёт свою. Они наконец останавливаются и осматривают станцию; вернее, этим занимается только один, потому что Чимин выбрал позицию живой статуи и просто мониторит открывшийся перед собой вид. Это заснеженная железная дорога из четырёх путей. На той стороне лишь грязный снег, сухие палки голых деревьев, что засыпало почти по верхушку и напоминают теперь лишь кусты; за ними высокий каменный забор, похожий на шоколадную плитку — с такими же квадратиками — и завершает этот мрачный безжизненный пейзаж с низким чёрным небом огромная надпись на заборе. Красные буквы складываются в незамысловатое «соль» и снизу подпись в виде номера. И в этот момент из-за этого самого промежутка забора выползает человек, плотно держась за каменную поверхность. Он еле ходит, но всё же уверенно продолжает куда-то напористо идти. Главное что не в их сторону движется, а остальное Пака не волнует. — Ты делаешь это и без необходимости, — спокойно констатирует, тем самым раззадоривая парня и нарываясь на конфликт. Тот, к слову, действительно на это клюёт и вот уже вскидывает брови, бросая взгляд с вызовом, и прикрикивает: — Хочешь сказать, я агрессивный? — Да, — факт. И спорить бесполезно, Чонгук сам прекрасно осведомлён. — И где мы вообще? Вывел нас в какую-то глушь и хоть подыхай на этом морозе, — с раздражением. Чимин никогда не злится, но часто раздражается, поэтому колкости из его рта вылетают не столь редко. Он капризничает. Чонгук вздыхает: — Если бы мы не вышли… — Если бы ты не контузил сына барыги, нам бы не пришлось бежать, — обрубает на корню. Смотрит перед собой, пока Чон сверлит его профиль и сильно сводит брови. — Может ты ещё скажешь, что если бы из-за меня мы не задержались, то не пришлось бы садиться на этот поезд? — Чимин щурится, наконец переводя взгляд на парня и выискивая что-то в чёрных зрачках. Чонгуку нечего ответить. — Впрочем, история не терпит сослагательного наклонения, поэтому что сделано, то сделано. Почему ссориться с Чимином бессмысленно, так это потому, что все стычки сводятся к каким-то поучительным речам. Нет смысла искать виновных. Виноватых нет, потому что каждый виновен по-своему. Чонгук отворачивается, стискивая челюсть. Ему немного совестно из-за того, что, зная Чимина, всё равно давит на него. Чон знает, что психи Пака из-за усталости. Что по-другому он свой пыл не освободит; а вместо того, чтобы с пониманием это вынести, он вспыхивает как спичка. Чимин сейчас с большим трудом на ногах стоит и глаза открытыми держит. Ему бы свалиться сейчас — тело своё не чувствует — да руки на себя наложить. Вот и вся песня. А стоять в полночь зимой в неизвестном месте и осознавать, что нужно предпринимать какие-то действия, иначе ты замёрзнешь к чертям, нисколько желания жить не прибавляет. Чонгук достаёт телефон, проверяя связь. Она есть, но очень слабая, причём только сотовая — об интернете речи не ведётся. Он у них здесь мало того, что дорогой, так ещё и слабее обычного. Проще говоря платишь больше за худшее качество. Парень ещё пару минут назад завидел ту остановку, откуда шёл слабый свет. Хоть она и стоит метрах в двухстах, но по очертаниям он узнал — такая штука обычно есть на каждой станции как примечание. И обычно у них есть столб с вай-фаем. Чонгуку очень хочется побыть наивным, и у него это получится, поскольку других вариантов он пока не видит. О том, чтобы идти в деревню за забором и речи нет — высоковероятно, что местные устраивают там притоны. — Идём искать столб с вай-фаем, — кидает Чимину через плечо, уже развернувшись в направлении к остановке, но тут же слышит в спину ответ. — Сам иди. Чонгук вздёргивает правую бровь и вопросительно смотрит на парня, что сунул руки в карманы и упёрся взглядом в темноту перед собой. Волосы едва заметно колышатся на слабом ветру. Нос покраснел и течёт, поэтому парень шмыгает и выдыхает через рот, пуская облачко пара. Если это чудо простоит долго на морозе, то точно заболеет. Он и так без шапки. — Сам виноват, сам и иди, — видит боковым зрением, что Чонгук от него чего-то ждёт, поэтому повторяет снова. Без укора, будто бы даже не это имея в виду. — Я серьезно, иди. Чон иногда его не понимает. Но решает не терять время, поэтому разворачивается и быстрым шагом отдаляется от Пака, оставляя его одного под фонарём. Тот специально так встал, чтобы Чонгук его видел и смог найти. Может, дело в том, что пока Чимин рядом с ним, тот слишком зацикливается на Паке; постоянно за ним следит и его концентрация снижается. Может, Чимин посчитал, что без него Чонгук справится намного быстрее. Но а ещё парень просто не хочет двигаться. Было бы замечательно, если бы Чон мог его понести. Но стоит ему постоять в гордом одиночестве так пять минут, как в него беспардонно вторгаются. И это явно не Чонгук. Чёрная, шаткая, довольно мелкая фигура приближается справа; останавливается относительно далеко, по крайней мере под фонарём пока не видно. Чимин мысленно материт весь белый — чёрный, в данном случае — свет и тысячу раз закатывает глаза. Ни одного спокойного дня не дадут провести, если только ты не будешь выходить из дома. В ином случае жди разборок. Хотя, видя «прекрасную» надпись на заборе и одного из представителей данной местности, можно было догадаться, что «попрошаек» не избежать. Фигура движется ближе, на расстоянии подавая голос: — Эй, брат, — хриплый, высокий мужской голос. Становится ясно, что это парень. — Копейки не найдётся, я свои все просрал, — неловкий смешок, можно сказать даже нервозный. Чимин понимает, почему их не обходят стороной — они выглядят прилично. Поэтому все думают, что у них есть деньги. Будь Пак каким-то вокзальным бомжом, этот обкуренный ублюдок и внимания на него бы не обратил. Ответа ему не приходит. Чимин и бровью не повёл — решил, что если притворится столбом, то от него отстанут. Но чёрная фигура с голосом явного наркомана, что деньги свои на вещества просрал, становится всё ближе. Когда он останавливается на расстоянии пяти метров, снова даёт о себе знать: — Э, слышь? Чимин косит на него взгляд: видит короткостриженного парня лет двадцати трёх, ниже его ростом и одетого в кофту на застёжке. Похоже, что некоторые отделы чувств у него поражены, иначе не объяснишь его внешний вид. — Сам на мели, — напряжённо ровно выдаёт отказ. Свои сбережения, заработанные кровью и потом, он ни за что не отдаст никому. Иначе зачем он тогда просыпается каждый день. Парень неловко смеётся, показывая кривые зубы, вот только глаза его будто кукольные. Они на Чимина даже и не смотрят — вообще сквозь него, вот совсем мимо. Жутко? Не описать насколько. — Понял, брат, понял, — всё ещё посмеивается, и вроде как мирится с отказом. — Бывай давай. Обходит Пака со спины и, кажется, держит путь дальше, мол, поговорили и хватит. Но Чимин был бы самым последним идиотом, если бы сейчас не среагировал и не подставил руку под замах слева. Через слишком большое количество потасовок он прошёл, чтобы не понять намерений, которые причём лежат на поверхности. Тот замахивается повторно, но уже другой рукой, и когда их руки перекрещиваются, парень начинает наступать. Давит Чимина в сторону края платформы, но тот добавляет силы и задаёт другое направление, разворачиваясь. Пак устал и не хочет драться. Но сделать с ним что-то надо. Он мог бы сбросить его на рельсы, и тогда этим бы всё закончилось. Чего стоит жизнь наркомана, который уже никогда не слезет? В каком-то понимании Пак мог бы даже облегчить ему участь, но тогда Чимин предаст свои ценности, которые у него, в отличие от некоторых, ещё остались. Перехватывает руку парня, пользуется его заторможенностью и заваливает. Тот будто ото сна очухался — действия Чимина, видимо, имеют живительную силу, — и перетягивает Пака на себя. У последнего болят кости. Он действительно не в том состоянии, чтобы быстро и достойно справиться. В его челюсть упирается чужая ладонь снизу и он вынужден отпрянуть. Он не хочет получать бессмысленных травм. Наркоша этим пользуется и переворачивает их местами, становясь сверху и замахиваясь для удара. Чимин поздно замечает блеск металла и, не успевая перехватить руку с ножом, подставляет свою собственную руку; рвёт куртку и вместе с тем кожу. Из-за того, что Пак был в движении, его удалось глубоко полоснуть, поэтому левое предплечье сейчас горит. Чимин звереет моментально, вручает парню коленом поддых и сбрасывает гниющее изнутри, находящееся на верном пути к смерти тело. Тот кашляет, подбирает нож, но ничего не успевает сделать, как Чимин седлает его и награждает чередой чёткий ударов, не давая на несколько секунд и воздуха глоток сделать. Пак трепетно относится к своему душевному равновесию, поэтому когда кто-то его нарушает, парень чувствует острую необходимость его отстоять; с резким выбросом адреналина это сделать куда проще. Но как только действие адреналина кончится, на него рухнет усталость в десять раз сильнее. У наркоши сотрясение как минимум. Его тело изначально слабое — свои возможности здраво оценить не в силах; ему нужны были деньги и за ними он, собственно, пошёл. — Убожество, — выплёвывает Чимин уже стоя на ногах; смотрит на человеческое тело, которому хватит одного удара, чтобы отправиться в кому или как минимум лишиться сознания. Но Пак этого делать не будет. Потому что иначе тот не сможет подняться и замёрзнет. А вот то, что он ещё в сознании и может бороться за свою жизнь — не забота Чимина. Он, плотно прижимая правую ладонь к ране на предплечье, разворачивается и быстрым шагом идёт искать Чонгука. Интернет, к слову, удалось словить. Но он настолько медленный, что Чонгуку расписание поездов обновлялось минут семь. Впрочем, парень хотел уже возвращаться к Чимину с радостными известиями, как тот неожиданно появляется из-за стенки остановки. Но только наполовину. Подозрительно потрёпанный. Хорошее освещение, исходящее от удлиненной лампы на стенке, даёт возможность парня разглядеть. Сердце Чонгука и так не могло долго находиться далеко от Пака, зная, что тот остался совсем один, и Чон, если честно, словил паранойю. Так вот, парень заявляется точно в таком виде, как в навязчивых фантазиях. — Что случилось? — напряжённо, давяще. Чимин неловко мнёт губы и смотрит с толикой вины. — Только не кричи, ладно? — прохладно. Он даже не просит Чонгука «не злиться», ибо этого не избежать, но хотя бы избавить его от выслушивания череды оров он просит. — Иди сюда, — между ними метра два, но Чон настоятельно требует Чимина показаться. — Знаешь, всё совсем не плохо, я ведь живо- Плевать Чонгуку на его оправдания. Он пересекает расстояние в два шага, пока Пак в панике даёт на попятную, и хватает того за правое плечо, разворачивая к себе. Ведёт на свет, под крышу остановки, и прислоняет к стене; хоть он и зол, но всё равно старается сильно парня не трогать, ведь не знает каковы повреждения. Он не хочет причинять дополнительный вред. Чимин опускает взгляд на шею Чона и там же остаётся. Шмыгает носом, пока его правую руку убирают с места пореза. Зрелище не мясистое, но очень неприятное; с липкой консистенцией и тёмно-бордовым цветом из-за впитавшейся в чёрную куртку крови. Рана до сих пор кровоточит. Правая ладонь его полностью красная, поэтому старается ей ничего не делать, просто свесив. — Надеюсь, ты его убил, — потому что Чонгук бы убил. Людей он пока не убивал, но, видимо, скоро начнёт. Так рвался защитить, что пропустил опасность прямо под носом. — Не, валяется там ещё, — до Чимина быстро доходит, что ступил, потому что реакция Чона соответствующая. Тот уже выступил одним шагом в том направлении, откуда Чимин притопал, но его успевает зацепить правая рука Пака, пачкая рукав. — Лежащих не бьют, Чонгук, — парень в курсе, что Чона это ни коим разом не колышет, но что-то в его голосе заставляет остановиться и прислушаться. Пак знает, что тот парень ещё в сознании, и Чон не постесняется его лишить. — Всё нормально, мне плевать на него, — надеется убедить Чонгука. — Просто останься. Чимину ты нужен сейчас больше. И совесть тебе не позволит сейчас развернуться и опять оставить его одного. Заместо этого, Чон усаживает парня на скамейку, внедрённую сразу же в стенку, и опускается перед ним на корточки. Задирает рукав, чтобы осмотреть повреждение, и стискивает челюсть, когда видит глубокую полосу сантиметров так на семь. Частью она заходит на внутреннюю сторону руки, и, похоже, что задело вену, раз кровь не перестаёт течь. Чон быстро расстёгивает собственную куртку, следом задирая толстовку, и двумя руками начинает разделять футболку, что была на нём третьим слоем, по швам. Да, это одна из последних нормальных его футболок, но ничего под рукой у них больше нет, а перевязать рану нужно. У Чимина и так истощённое усталостью состояние. У него худое тело. В добавок постоянные мигрени. Так было не всегда, но за эту зиму отчего-то состояние ухудшилось. Может, потому что он взял двойную смену на работе. Чонгук поэтому так с ним носится, хоть это оставалось неизменным с самого их знакомства, но острее эта потребность ощущается именно в эти месяцы. И Чимин сейчас не возникает по поводу футболки, поскольку сам чувствует головокружение. — У тебя останется шрам, — говорит это Чонгук, у которого этих шрамов по всему телу больше, чем звёзд на небе, которых никогда здесь не видно. Пак пытается отвлечься и рассматривает мелкие белые полосы на руках Чона, которыми тот перевязывает ему предплечье. Не сдерживает порыв и усмехается, вызывая неоднозначную реакцию у парня. — Этот шрам — просто царапина, по сравнению с тем, что на бедре, — и, видя возмущённый взгляд Чонгука, уже смеётся в голос, чуть запрокидывая голову. — Тебя тогда чуть не разорвало, придурок, а ты веселишься, — Чону вот не смешно ни капли. Он вообще почти никогда не смеётся, даже расслабленным его лицо редко увидишь, а тут Пак такую тему затронул, что вдарить ему по макушке хочется. Дело в том, что познакомились они в четырнадцать лет, когда Чонгук ошивался по новому для себя району и терроризировал палкой кусты крапивы. Тогда этой палкой ему и пришлось пиздить стаю диких собак, что собирались перекусить человечиной в виде Пака, в правое бедро которого уже были вонзнуты зубы шавки. Чонгук уже тогда на него накричал. Чимин вообще не понял, какого хера его отчитывает какой-то незнакомый пацан, но за спасение был благодарен. Пак шипит, пихая здоровой рукой парня в плечо, и сквозь стиснутые зубы возмущается: — Больно, блять, ты без руки меня оставить хочешь? — жмурится, чувствуя покалывание и сильную пульсацию. — Заебись затянул. Всё онемело. Чон заканчивает с бандажом и встаёт на ноги, поднимая скептически бровь и смотря на то, как Чимин накрывает свою руку. — Она немеет от потери крови, а повязка её остановит, — на удивление спокойно реагирует. — А вот в том, что нарвался на травмы, вообще не удивил. Ни на минуту одного оставить нельзя, — опять отчитывает. Чимин смотрит на свою руку, на посиневшие ногти с белыми лунками, взбухшие вены. Из-за головокружения расплываются картинки, а воображение искажает реальность, поэтому парень неосознанно дорисовывает в фантазиях то, как рука его постепенно чернеет, будто бы превращаясь в сплошную гангрену. — А если она отсохнет? — с ужасом он расширяет глаза и сглатывает, стараясь спрятать ноты паники в голосе. Чонгук пару секунд тупит на нем взгляд, прежде чем выдать: — Спилим, — легко жмёт плечами, будто это ничего не стоит, и всматривается вдаль железной дороги. — Ты чем расписание смотрел вообще? — внезапно переводит тему Чон. — Я узнал, что через полчаса после нашего поезда выехал ещё один — и вот он уже был последним. Улыбка Чимина давно стёрлась, и его тёмные глаза смотрят устало вниз. — Прости, — Чон ненавидит, когда Пак извиняется, потому что это и его заставляет чувствовать вину. Наверное, дело в том, что тот поезд идёт намного дальше, и Чимин не заметил нужной остановки. Но это, вообще, хорошая новость. Потому как поезд идёт тем же путём, а значит скоро должен проехать и эту станцию. Тогда они на него и сядут. Чонгук садится рядом и Пак немедля опускает свою ноющую голову ему на плечо. Он понятия не имеет, откуда в Чоне столько огня, но пламя его Чимина греет.

***

Каждый раз, сидя в поезде, Чимин закрывает глаза и думает о том, что он увезёт его куда-то далеко. Шум воды в ванной прекращается и Чонгук выключает свет, выходя в коридор. Расправляет засученные рукава лонгслива; он замочил куртку Пака, так легче отстирать от крови, чтобы потом её зашить. Денег на новую нет. Вернее, сбережения есть, но не для куртки. У Чона складывается впечатление, что парень специально голодает, дабы ни одна лишняя копейка не утекла. Чимину он, разумеется, устроил взбучку после того, как узнал, что тот взял вторую смену, но Пак упрям. Тогда Гуку пришлось переставить свою смену так, чтобы возвращаться они могли вместе. Мягкий тёплый свет исходит лишь из одного помещения в этой квартире — из кухни, куда Чонгук беззвучно вплывает, не рушит ночную тишину. Чимин, немного ссутулившись, стоит над чайником и греет руки. Белая длинная футболка с рукавами до локтей висит на нём, будто в ту вколочены гвозди. Острые лопатки сильно выделяются, как и шейные позвонки, прячущиеся в затылке. Он замечает вошедшего парня и тянет ему горячую кружку. Всё молча. Дошли до квартиры Чонгука они только ко второму часу ночи. Это небольшая двушка, старая, но парень держит ее в идеальной чистоте. Убирается каждый день, даже без острой необходимости; из-за столького количества грязи, что можно увидеть снаружи, в своём доме хочется быть в чистоте. Также он специально купил Чимину светлые футболки и кофты, чтобы тот щеголял по дому в них и не навевал серость и мрак. Так в их мире появляется немного света. Работают они уже пять лет, постепенно выходя на зарплату побольше. Это не значит, что пять лет они стабильно получают доход. От стабильности тут одно название. Изначально, в пятнадцать, им пришлось избавляться от привычки воровать, поскольку полетели с нескольких мест работы. Поэтому штрафы, длительные поиски, внеплановые большие траты — всё это сказывалось на их кошельках. Но обманывали и их: кидали, сливали. Последние три года можно назвать более-менее стабильными, а восемь месяцев назад они решили съехаться. Просто чтобы жить было удобнее. Вернее, Чимин просто перекочевал к Чонгуку и поселился, кажется, надолго. Так не одиноко; учитывая, что жил Гук один, а Чимин был обузой для семьи, если её таковой можно назвать. Пак оставляет чайник, но не поднимает головы: так и плетётся к столу, что прямо напротив. Кухня маленькая, узкая даже, поэтому Чонгук, заняв прежнее место парня, оказывается в метре от него. Чимин хочет прикоснуться к своей кружке, но опускает руку обратно. Поворачивается лицом к Гуку и опускается задом прямо на стол. На глаза волосы спадают, пялится куда-то в пол, весь поникший и как в воду опущенный. Да, в душе он уже был, но заново родившимся себя не почувствовал. Чонгук понимает, почему Чимин так напорист в желании работать. Он сильнее всех хочет из этого города уехать. На одну работу не взяли — ищем другую. С другой выгнали — идём работать на третью. Он упрямо движется к цели, потому что иначе их ждёт смерть. Так Пак когда-то выразился, имея в виду недо-жизнь в смиренном сером потоке. И он прав. Потому что, кроме как работать, им так-то и нечем заняться. Только имея достаточно средств им откроются новые возможности. — Выглядишь плохо, — решает оповестить Чонгук. Плохо в плане болезненно. Он оставляет кружку позади себя, на столешнице, о которую опирается поясницей, и скрещивает руки на груди. Чимин загробным голосом: — Знаешь почему этот город обречён? Чонгук знает. Пак об этом готов диссертацию написать. Впрочем, Гук дает парню возможность высказаться в очередной раз. Просто потому что он знает, видит, насколько морально тот подавлен. Сказалась усталость как физическая, так и эмоциональная. Поэтому Чонгук чувствует волнение, когда видит его таким. Не такое, как при опасности на улице, или когда Чимин задерживается в магазине. Волнение, когда видишь глубокую печаль на его лице, и даже вообразить себе не можешь, какие демоны, вгоняющие в тоску, сейчас пляшут в его голове. — Потому что этот город — большой циклический завод, который однажды перегорит, — бесцветным голосом, будто читает какой-то вердикт в суде. — Люди одинаковые, потому что растут все в одних условиях, как в инкубаторе. Дети подобны родителям, и сменят их когда-то, занимая те же самые позиции, ведя те же самые дела. Ебучий круговорот. Поколения ничем не отличаются друг от друга, да и будто никто не собирается ничего менять. Не потому что им нравится, а потому что им всё равно. В такие моменты помутнения рассудка, когда Чимин никого не слышит, ничего не видит, остаётся один со своим водоворотом мыслей в голове, он начинает читать монологи. Это напоминает человека с глубокой депрессией. Чонгук тянет уголки рта вниз, не переставая бродить взглядом по всей физиономии парня. Глаза перебегают с лица на шею, плечи, руки. Задерживаются на левом предплечье, что перевязано бинтом; взгляд темнеет, мышцы лица расслабляются. Подходит ближе — для этого достаточно два неполных шага. Чимин никак не реагирует до тех пор, пока его забинтованной руки не касаются. Предплечье его худое, бледное, особенно внутрення часть, с бирюзовыми извитыми венами. Ладонь Чонгука может обхватить два таких разом. Покалеченная хрупкая рука Пака, завернутая в медицинский бинт, и кисть Гука, вся покоцканная и в белых шрамах. Вот и всё, что о них нужно знать. — Тебе здесь не место, — шёпот Чона заполняет их жёлтую бархатную тишину. Пак вдыхает воздух и тут же замирает, не выпускает обратно. Уголки губ дрожат, и одни слова Чонгука могут сейчас управлять его состоянием. — Прошу, давай сделаем так, как сказал я, — Чимин выдыхает судорожно, явно сдерживая ком в горле, и качает головой в отрицательном жесте. Чонгук много раз говорил о том, что в Чимине есть свет — поэтому ему настолько сложно находиться здесь. Они собирают деньги, чтобы за один раз они смогли переехать. Без обратного пути — только вперёд. Для этого нужны деньги на переезд, жильё, первый взнос, оформление прописок и прочего списка документов; поддержание аренды как минимум на год вперёд, чтобы была уверенность в том, что времени найти работу и обустроиться на месте будет достаточно. Чтобы они не остались на улице. Продать квартиру в этом городе не выйдет — никто тупо не купит. Все эти мелочи Чимин продумал, поэтому хочет работать ещё год. В две смены. Он панически боится всего того, что их ждёт после переезда. Чонгук же предлагает собрать вещички и съебаться уже в июле. То бишь через полгода. Они заработали, на самом деле, уже достаточно для примерно семи месяцев жизни в другом городе без дополнительного источника. Представления Чонгука более лояльные: работу он планирует найти быстрее, чем Пак думает, а экономить они умеют лучше всего в этой жизни. Да и Чон готов идти на риски ради лучшей жизни, в то время как Чимину необходима полная гарантия. Чонгук отпускает руку парня, думает лишь две секунды перед тем, как зарыть ладонь в волосы на его затылке. Накрывает тем самым и ухо, будто глуша и заставляя демонов замолчать. Тот шмыгает. Тогда ладонь перемещается на щеку, обхватывает скулу и заставляет поднять лицо. Кожа сухая, тёплая, нос красный, а глаза разбитые. В них плещется боль; Чон всматривается в красные глаза, наполненные слезами, и эти самые зрачки смотрят на него в ответ, перескакивая от одного к другому. Рука опускается на шею и там застывает. Чимин разлепляет губы и хриплым шёпотом, который в конце переходит на сип, говорит: — Мы не сможем, — говорит это, а у самого на дне глаз надежда зияет, как звезда. Маячит и отражается во взгляде напротив. — Ты че несешь, — более бодрой интонацией. Чон мог бы возникнуть на тему того, что Чимин в них не верит, но если бы только это было так. Он просто боится. Он хочет услышать опровержение своих опасений, просто хочет слышать, что всё будет хорошо. — Вместе мы сможем. Пак буквально сидит на столе с задранной кверху головой, так чтобы стоящий Чонгук мог видеть его лицо. Одна рука до сих пор на шее, а второй тот опирается о стол. Чимин чувствует, что должен сделать хоть что-то, поэтому нащупывает правой рукой руку Чонгука рядом со своим бедром и накрывает ее сверху. Незамысловатый жест, который тем не менее ему нужен. — А если, — сглатывает, — если не вместе? Гук хмурится, смотрит непонимающе. Чего-то он не догоняет. — Если вдруг ты решишь, что мы… — Ёбу дал? — моментально прерывает Чонгук, до которого доходит смысл слов Пака. Тот допускает мысль, что, увидя свет и новых людей, Чонгук потеряет нужду в нём. Боится, что его бросят. — Серьезно, кому я вообще сдался? Чимин сводит брови и опускает уголки рта; с нижних ресниц срывается слеза. Чон ее не стирает. — Я агрессивный псих. Я невыносимый, злой, грубый, — Чонгук выносит все свои достоинства как на ладони, пока их с Чимином взгляды не отпускают друг друга, цепко схватившись. — Я ненавижу, когда что-то выходит из-под моего контроля. Я никого не слушаюсь и ненавижу подчинение, я неуправляемый, — тяжесть ладони Пака обжигает его собственную, в Чоне рождаются необъяснимые ощущения. — Кому такой нужен? У Чонгука есть весомые аргументы, из-за которых можно поверить, что человека, который бы с ним управился, найти очень сложно. У него очень тяжёлый категоричный характер. В новом свете он будет смотреться как дикий пёс, скалящийся на каждый шорох. — Мне? — у Пака срывает голос, его горло не перестаёт сокращаться в судорогах; говорит сквозь сдержанные слёзы и никак не моргает, будто приковался к глазам Чонгука. Разумеется, Чон нужен ему. Как и он Чонгуку. Если начинать жизнь с чистого листа, то не без кляксы прошлого. Нельзя отказаться от того, что сделало тебя таким человеком, каким ты сейчас являешься. При всём желании оно тебя не отпустит. Чонгуку нужен человек, который бы знал его вдоль и поперёк, понимал мотивы и причины того или иного поведения, мог вынести его заморочки и просто поддерживал. С которым они проделали сложный путь и понимают, как тяжело даётся каждый шаг. Который видел бы в нём человека и личность, такую, какая она есть на самом деле. Не идеализированная, но и не демонизированная. У Чимина подрагивают плечи, и Чонгук задумывается перед тем, как осторожно дать просочиться мысли о том, чтобы парня за них приобнять; неспеша, не даёт рождающемуся желанию пропасть, осторожно следя за тем, какие чувства это в нем вызывает. Случится ли что-то плохое, если они обнимутся? Это, вроде как, знак поддержки — Чонгук видел такое в телевизоре, да и в книжках Пака краем глаза замечал. Чону кажется, что это хорошая идея, по крайней мере парень перед ним выглядит в этом нуждающимся, если Гуку вообще можно доверять в анализе людей. Пока у Чимина всё ещё дрожит подвешенный вопрос в хрустальных глазах, Чонгук перемещает свою руку с чужой шеи ниже, на спину, и приспускает так, чтобы в захвате оказалось плечо. Он собирается сделать это одной рукой, медленно наклоняясь ближе и постепенно отклоняя голову в сторону, чтобы можно было прижаться грудными клетками, вот только не успевает из-за возникшей преграды; глаза лишь на секунду расширяются в удивлении и тут же приобретают невозмутимость, пока в уголке губ всё ещё чувствуется чужое тепло. Чимин клюнул его невесомо и, кажется, сам сейчас сидит в полнейшем ахуе. Потому что по лицу Чонгука моментально понимает, какую ошибку сделал. И не сказать, что специально; ему показалось, что Чон сам для этого и приближается. У того на лице впервые не отображается ни одна эмоция — каменная маска, из-за которой Паку до одури тревожно. Ему настолько плохо, что чувствуется, как повышается пульс и жар приливает к лицу. Чонгук ощущает себя так, будто его отбросило в стратосферу и там он расщепляется на тысячи частиц. Неизведанные доселе чувства накрывают как снежной лавиной, в которой можно утонуть и задохнуться. Он не просто не понимает как реагировать — он не въехал что произошло в принципе. Сознание отключилось секунд на пять, которые Чон пребывает в прострации, пока Чимин оживляется и начинает реально паниковать. Он отрывает свою ладонь, которая все это время лежала над ладонью Чонгука, и приближает к своему лицу руки, обхватывая щеки; брови заламываются и Пак с голосом, полным сожаления, пищит: — Я всё испортил, да? — суета парня выводит Гука из транса и тот осматривает ёрзающую по столу физиономию. Теперь он окончательно в тупике. Чимин досадно вздыхает, опустив взгляд, и накрывает ладонями теперь всё лицо, зарываясь и прячась, сжимается, будто готовится к тому, что сейчас ему попадёт кулаком. Хотя Чонгук его никогда не бил, даже в шутку. — Прости, я не должен был, — мычит что-то приглушённо, а Чон наконец хотя бы хмурит брови и смотрит на Пака как на ебучий ребус, с искренним таким любопытством пытаясь понять, что с ним творится. Но что Чонгук может понять точно — Чимин мучается. Ему стыдно и совестно. Ему страшно за отношение Чона к нему. Поэтому ничего не остаётся, кроме того, как сжать парня в объятиях, стиснувшись вплотную, так чтобы ни одного зазора не осталось; так чтобы Чимин был вынужден перенести руки на шею Чона, обхватив ее не менее крепко. Уткнуться лицом и полностью утонуть в человеке. Таких моментов у них ещё не было. Они вообще никогда не говорили о своих отношениях — просто жили рука об руку и было всё само собой ясно. Не стоило оглашать вслух то, что и так видно — когда оба не в ладах с выражением своих чувств, что даже «спасибо» выдавить из себя силой только выходит, ситуация озадачивает. Не сказать, что они от этого страдают — бывают проблемы и похуже, — но недомолвок нет; у них другой способ коммуникации в этом плане. Скажем, если они могут уживаться вместе — значит, это уже не меньше, чем судьба. Потому что с остальными обычно разговор короткий. — Хорош рыдать, — Чон чувствует и слышит, как Пак в открытую ноет ему в шею, пока сорвались все клапаны и другие удерживающие эмоции факторы. Чимин до сих пор не знает, как расценивать действия Чонгука, поэтому просто плачет. — Ну хочешь, я тебя нормально поцелую? — Не смей, — отрезает сорванным голосом. — Я весь в соплях, — аргумент. Не то чтобы это могло Чона остановить, но он все равно не упускает возможность иронизировать над словами Пака: — Противный. — Я тебя сейчас обмажу, — это не предупреждение быть аккуратней. Это прямая угроза. Сейчас половина третьего ночи, а в девять часов январского утра они будут совсем не на работе — сидя дома и смотря на белое небо за окном. Светло-серые облака, которые затянули небо сплошным полотном, будут опускать мелкий снег, как предвестник чего-то хорошего. Гипнотизирующе и успокаивающе, может не совсем согревающе, но с этим вполне справляется общее одеяло. Честно говоря, Чонгук быстро свыкся с мыслью о том, что человека ближе Чимина в этой жизни найти не удастся. Пак — не просто близкий человек, он в первую очередь родной человек, семья. Потому что никого ближе никогда не было, и росли они, опираясь исключительно друг на друга. Человеку всегда нужно место, где можно погрузиться с головой в сплошной комфорт — обычно это называют «домом». А где родные люди — там и дом. Они — не «привычка», а крепкая связь, прошитая нитью насквозь.