Я пребуду в доме твоем

— Собираешься похитить судью? — Кан Ёхан сложил руки за спиной, ожидая, что вокруг запястий обовьется веревка. Его столько раз похищали, что он научился с завязанными глазами предсказывать действия преступника. — Не боишься наказания? — Это не похищение, — возразил похититель, под руку усаживая его в машину. Его движения были слегка порывистыми, но уверенными. Руки он ему связывать не стал, явно решив, что Кан Ёхан от него никуда не денется. — И ты больше не судья. Прошло три года с тех пор, как Кан Ёхан исчез. Или месяц с тех пор, как под чужим именем вернулся в Корею, но от старых привычек трудно избавиться. Тем более, после долгого перерыва похищение действительно волновало кровь. — Хочешь отомстить мне? — спросил Кан Ёхан. Дверца захлопнулась, когда похититель помог ему застегнуть ремень и сам сел за руль. — Или воспользоваться моим беспомощным положением? Заставить на коленях молить о пощаде? — Я веду машину, — серьезным голосом сказал Ким Гаон, резко выпадая из образа коварного злодея. — Ты мог лучше подготовиться. Связать мне руки веревкой! Когда я… «Когда я последний раз в спальне завязывал тебе глаза, ты мог только стонать мое имя», — собирался добавить Кан Ёхан и осекся. С Ким Гаоном трудно было предсказать, что тому взбредет в голову — два часа прогуливаться по галерее Уффици, жарко целоваться в подворотне или убегать от полиции из-за того, что они не прочитали какую-то идиотскую табличку. — Мы едем по трассе. Очень быстро. — У тебя международные права, — напомнил Кан Ёхан и в темноте нащупал его коленку. Он ждал резкого звука тормозов, но машина шла ровно. Ким Гаон легонько пальцем щелкнул его по запястью. — Ты водишь лучше меня. — Сегодняшняя история не о том, как красивый молодой преступник похищает судью. — Тогда что ты задумал? — Это сюрприз. — Куда бы мы ни подались, я догадаюсь, что это за место. Я считаю повороты. Ким Гаон резко ударил по тормозам. Вряд ли им угрожала реальная опасность, но от выброса адреналина снова участился пульс. — Темнота освобождает желания, — Кан Ёхан усмехнулся. — Все сразу намного проще. Горячая рука легла ему на шею и потрепала по волосам. Поцелуй в щеку напоминал поднесенный на солнцепеке стакан холодной воды — быстро кончился, не утолив жажды. Кан Ёхан что-то промычал в ответ и его поцеловали еще раз — прямо в уголок губ. Когда Ким Гаон решал провести где-то черту, его трудно было переубедить. Это завораживало и страшно бесило. — Не буду тебя отвлекать, — Кан Ёхан наощупь оправил одежду и дисциплинированно пристегнулся обратно ремнем. — Ты не думал, как будешь объясняться с дорожной полицией, если нас остановят? Я ведь прав, ты везешь меня в знакомые места? — Прошло три года. Кто сейчас вспомнит про телесуд? — Судья О до сих пор популярна. Я подписан на нее. Она снимает милые ролики. — Там, куда мы едем, никто тебя не узнает. — Это кладбище? Я думал, ты собираешься устроить на мой день рождения тайную вечеринку. — Это сюрприз, — повторил Ким Гаон и сделал погромче радио. — Ничего тебе не скажу. В Европе их преследовали корейские хиты, а в Корее наугад выбранное радио играло на итальянском. Кан Ёхан отмерял время, ориентируясь на среднюю длительность песен — с годами они стали короче, редкий трек выдерживал дольше трех-пяти минут. За время поездки их успело сменить штук десять. Постепенно Кан Ёхан настолько расслабился, что прикрыл глаза и удобнее откинулся на сидении. Ким Гаон вздохнул, но разговор продолжать не спешил. Кан Ёхан полагал, что поездка на родину его взбодрит, а вышло наоборот. В улыбке Ким Гаона появилась меланхоличная задумчивость, граничащая с сожалением. Следовало ему уехать за Кан Ёханом и Илией или остаться? Могло ли это что-то изменить? Ким Гаон напоминал карфагенянина, после Пунической войны вернувшегося на отстроенные римлянами руины, чтобы убедиться: природа людей ни капли не изменилась. Им руководили те же страсти, та же жадность, жестокость и корысть. Великий и грозный судья Кан мог ненадолго преподать сильным мира сего урок, а не исправить человечество в целом. — Ким Гаон, ты так и не признался, зачем вернулся с нами в Корею. — Герою нужен повод для возвращения в страну? — Три года спустя ты не более чем забытый герой. Меня вынудили обстоятельства, а ты мог не ехать. Кан Ёхан был мертв, но у него имелись нерешенные дела в Корее. Илия попросила продать особняк, а Кан Ёхан собирался избавиться от непредназначенных для чужих глаз секретов, прежде чем туда заселятся другие люди. Ким Гаон был жив и полон сил, но вместо желания строить прекрасное будущее Корея навевала на него печаль. Интересно, что за место он выбрал? Кан Ёхан блефовал, когда хвастался умением ориентироваться на местности. Из каждого своего похищения он лихо и быстро возвращался домой потому, что умел застать похитителей врасплох и быстро выходил к транспортной магистрали. Или сразу звонил К. Пожалуй, не только Ким Гаона одолевала в Корее некая печаль. — Мин Чонхо осенью снова хочет выдвинуть свою кандидатуру на выборах. — Старый маразматик после всего рассчитывает вернуться в кресло председателя Верховного суда? — Нет, обещает заботиться о бездомных и инвалидах. Метит на пост в министерстве, вступил в популярную партию. Адвокат Ко полагает, что у него есть шанс. Кан Ёхан порой прекращал общаться с людьми, когда они переставали быть ему полезны, а Ким Гаон до сих пор со всеми приятельствовал, помнил про дни рождения, старался помочь. И ведь они с адвокатом Ко когда-то недолюбливали друг друга! А теперь за его спиной обсуждают есть ли шансы у Мин Чонхо или нет. — Дримхоум 2.0? — покачал головой Кан Ёхан. — Он провалится с треском, даже если мы не приложим к этому никаких усилий. Или ты хочешь составить ему конкуренцию? Наконец повести страну в светлое будущее? Фокусник не может так просто исчезнуть, иначе после него образуется пустота. Перед уходом Кан Ёхан планировал передать свою шляпу и мантию приемнику. За вечер Ким Гаон стал национальный героем. Едва ли не будущим кандидатом в президенты. Кан Ёхан тщательно все срежиссировал и мог получить за свои труды престижную премию. Пропавших усилий было немного жаль. Самую чуточку. Как и того, что Ким Гаон первым позвонил Илии, а не ему, и не предупредил о своем поспешном уходе со сцены. Неудивительно, что три года спустя все позабыли про телесуд! — Мы уже об этом говорили. Мне больше нравится здесь, чем в свете софитов. — А здесь это где? — предпринял новую попытку Кан Ёхан. — Куда мы едем? — Здесь — это здесь. Хоть где. Мне нравится… Нравится, что я сейчас могу сделать что угодно, хоть пустить машину в овраг. — Это слишком безответственно. Даже для тебя. — Могу сделать что угодно и мне ничего за это не будет, — заявил Ким Гаон. — Я понял, что ты в этом находишь. — Разве этому я тебя учил? — Еще я могу перестать отвечать на твои вопросы и оставить тебя теряться догадках, — засмеялся Ким Гаон. — Потрясающе! Выйдя из машины, они долго шли куда-то по высокой мокрой траве. Рука Ким Гаона лежала у Кан Ёхана на плече. Наконец он резко развернулся и прижал Кан Ёхана спиной к холодной стене. День был жарким, от стены веяло землей, плесенью и влагой. Упавшая на лицо челка пощекотала нос — выходит, крыши тут не было. Разрушенное здание? Неужели Ким Гаон привел его к дому мошенника, который они когда-то вместе сожгли? Было ли это романтично? Очень! Произнести вслух свою догадку Кан Ёхан не успел. Стоило слегка разомкнуть губы, как Ким Гаон его поцеловал. На этот раз он не дразнился, а целовался уверенно и немного зло. Словно Кан Ёхан был призраком, способным истаять в воздухе. Или сам Ким Гаон вымещал давнюю невысказанную обиду. «Я никуда не денусь», — однажды, желая успокоить, заверил его Кан Ёхан, но Ким Гаон не верил в его фокусы. Он хотел заполучить фокусника себе и лицезреть каждое его выступление. Вместе засыпать и просыпаться. Завтракать, обедать, ужинать. Удивительно, как из человека, принципиально отказавшегося от выдвижения в президенты, мог получиться такой властный молодой господин. — Ты явно постарался и подготовил прекрасную сцену. Если хочешь, можешь не снимать с меня повязку. Так даже интереснее. — И не любопытно? — Теперь, когда я раскрыл твой коварный замысел, я беспокоюсь о других вещах, — Кан Ёхан поймал и прижал к своему бедру его руку. С завязанными глазами трудно дать более откровенный намек, разве что потянуться навстречу. Вздохнуть, приоткрыв губы. Теперь непонятно было: Ким Гаон прижимал Кан Ёхана к стенке или, наоборот, Кан Ёхан вовлекал его в объятия. — Поцелуй меня. Они целовались достаточно долго, чтобы Кан Ёхан успел расстегнуть три верхних пуговицы на рубашке Ким Гаона и почти вытащить из шлевок ремень. Если они оскверняли какой-то исторический памятник, Кан Ёхан готов был выплатить штраф. Тем более, в Корее они были меньше, чем в Европе. Ким Гаон — страстный, непредсказуемый, готовый на все — завораживал. Если сейчас он играл, то Кан Ёхан готов был дать ему все, о чем он попросит. Просто так. Холодные пальцы Ким Гаона в пару движений расстегнули на Кан Ёхане рубашку. Сразу до конца. Странно, отчего в жаркий день у него были такие холодные руки? Нервничал? Боялся, что их застанут на месте преступления? Или мучила совесть? Что все-таки это было за место? Не его же старая квартира? Трава в городе не бывает такой высокой, а тишина — полной. Трасса осталась где-то на грани слышимости. Они словно перенеслись туда, где другие проблемы перестали существовать. В Корею прошлой эпохи, где они блуждали в заколдованном лесу среди духов и призраков. — Я соврал. Не знаю, где мы. Иди сюда. Пальцы Кан Ёхана гладили затылок Ким Гаона, а разум продолжал по привычке перебирать варианты. Это не могло быть здание телесуда, там разбили парк, но туда регулярно совершали паломничества туристы. Не могло быть кладбище. Что-то трогательное и личное типа домика в лесу, куда в детстве Ким Гаона возили родители? Как долго они по тропинке шли от дороги? — Я чувствую, как тебя распирает от любопытства. Если Кан Ёхана и распирало, то от кое-чего другого. Он чувствовал дыхание Ким Гаона на своей шее, запах его одеколона и мыла — они пользовались одним и тем же. Не видели смысла покупать разные, когда наутро любые запахи смешивались. Как настолько близким человек мог быть таким дураком? Любопытство было где-то там, на задворках сознания, а Ким Гаон — гораздо ближе. Кан Ёхан слышал, как стучит его сердце. Что его волновало в такой момент? — Не обязательно мне подыгрывать. — Я не играю с тобой. Мы же договорились. Помнишь, в Швейцарии? Теперь только, если ты попросишь. — Тогда сними повязку. Иначе это… будет нечестно. Наверное, мне не стоило… — Ким Гаон проглотил окончание фразы. Что же такого он совершил? Теперь стало действительно любопытно. Кан Ёхан жестом фокусника сдернул с глаз повязку. Вот только вместо того, чтобы глазеть по сторонам, он положил руки Ким Гаону на затылок и еще раз поцеловал. «Вот видишь, — говорили озорные огоньки в его глазах. — Я опять тебя переиграл». Это был самый простой фокус из всех, что Кан Ёхан проворачивал. До того самого момента, пока он случайно, переводя дыхание, не поднял голову. От крыши ничего почти не осталось, но место Кан Ёхан узнал мгновенно и его пробила холодная дрожь. Следом он резко отпрянул от стены, словно его объяло ледяное пламя преисподней. Эти руины… Это были руины той самой церкви, где умерли родители Илии. Кан Ёхан по своей воле никогда сюда не возвращался. Это было место из его самых жутких кошмаров, от которых он до сих пор с криком просыпался по ночам. Страх. Гнев. Ужас. Все это накатило в одно мгновение. Кан Ёхан легко представил, как хрустит в тишине шея Ким Гаона, который посмел совершить такое… Это было даже не поругание памяти, это было чудовищно жестоко! Да как ему в голову это пришло?! — Ты из ума выжил?! — закричал Кан Ёхан. — Или ты думаешь, что лучше, чем Исаак, раз посмел оскорблять его память? — Это руины. Руины церкви, которая сгорела много лет назад, — твердым голосом заявил Ким Гаон. — Больше здесь никого нет. Ни живых, ни мертвых. — Я каждую ночь вижу эту чертову церковь в своих кошмарах! Тебе ли не знать! — Именно эту? Или какую-нибудь другую? Знаешь, сколько в Корее заброшенных церквей? — Ким Гаон так сформулировал вопрос, что на мгновение Кан Ёхан засомневался. Точно ли это была та самая церковь? Все вокруг заросло травой, а упавшие во время пожара потолочные балки давно вросли в землю. — Тогда ты должен был сразу ее узнать. Нет, глупо. Какой смысл притаскивать Кан Ёхана в случайную церковь просто, чтобы поиздеваться? Это скорее было в характере Чон Сона. — Тогда зачем ты меня целовал и едва не раздел? Это какая-то ебанутая терапия или игра? Ким Гаон отпрянул от Кан Ёхана, будто от удара молнии превратился в оболганного безбожниками святого. — Ты настаивал! — Или тебе захотелось, чтобы я сделал с тобой здесь что-нибудь, чего никогда не стал с Исааком? — усмехнулся Кан Ёхан. — Чтобы я окончательно убедился, что ты — не он. Но поверь, я прекрасно это понимаю с первого дня, как тебя встретил. Из-за вашего сходства я испытывал к тебе доброе расположение и желание защитить от этих стервятников. Не более. Остальное — твоя вина. Или заслуга, если тебе больше нравится. — Иногда ты зовешь его во сне. Поняв, как это прозвучало, Ким Гаон прикусил язык. — Будь ты Исааком, разве мог бы я сделать так? — Кан Ёхан поймал его за запястье, поцеловал, вобрал в рот и облизал пальцы. — Или так? На этот раз он языком затронул чувствительное место за ухом. Ким Гаон продолжал строить себя праведника. Дьявол искушает святого — это была хорошо им обоим знакомая игра. Зрачки у обоих были расширены, а сердце стучало часто-часто. Тогда Кан Ёхан затылком скользнул вниз — вдоль сырой стены — и встал на колени. Ким Гаон наклонился к нему, готовясь поднимать. Неужели решил, что сердечный приступ? Пользуясь замешательством, Кан Ёхан облапал его за бедра. Трусов на Ким Гаоне не было. При других обстоятельствах Кан Ёхан не преминул его подразнить, но сейчас торопился — пока сам не передумал. Пока хотелось. Неважно, было ли это подходящее время и место. Ким Гаон прищурил глаза, как подсудимый, ожидающий приговора. Его грудная клетка красиво вздымалась вверх-вниз. Кан Ёхан поцеловал его подтянутый живот, мазнул губами по линии роста волос, высвободил возбужденный член и сразу поглубже взял в рот. Член Ким Гаона приятной тяжестью ощущался на языке. Была в этом простом действии освобождающая бездумность. Приятная монотонность. До того момента, пока Ким Гаон не терял над собой контроль и не начинал трахать его рот. Один раз они настолько увлеклись этим действом в постели, что Кан Ёхан на утро охрип, но ни о чем не сожалел. Ким Гаон принес ему завтрак на подносе. Кан Ёхану нравился контроль. Пожалуй, это была почти единственная абсолютная его форма, не предполагающая принуждения. Только желание. Кан Ёхан предпочитал все делать ртом, чтобы одновременно дрочить себе рукой, поскольку… у Ким Гаона был столь греховный вид, что ангелы бы сию минуту выкинули его из рая. Да что они понимали в совершенстве? Он забыл, о чем они еще недавно ругались. Забыл обо всем. Перед глазами стояло, как Ким Гаон стонал и звал его по имени. То, как истово он клялся ему в любви. Кан Ёхан кончил в сжатый кулак и рассеянно облизал губы. Среди бесконечного списка вещей, когда-либо смущавших Ким Гаона, был тот факт, что Кан Ёхан, в отличие от него самого, обычно не сплевывал. Сейчас это было весьма кстати. Как никак они были в церкви. На руинах храма, где Кан Ёхан потерял все, что у него было. Интересно, как Ким Гаон чувствовал себя, когда Кан Ёхан поджег дом того мошенника? Почему-то он задумался об этом только сейчас. Был ли он тогда просто взволнован или возбужден? — Больше не будешь ревновать меня к покойному брату? — уколол его Кан Ёхан, поднимаясь на ноги. — Или тебе мало этого? Нужно что-то более скандальное? Завязать мне глаза и трахнуть у стенки? Чтобы я не мог видеть твое лицо… Но вдруг я перепутаю? И назову тебя чужим именем? Что тогда будешь делать? — Кан Ёхан! — глаза Ким Гаона метали молнии, но рубашка и штаны оставались расстегнуты. — Ты спятил? — Ты только что трахнул меня в рот в церкви. И это у меня нет совести? Еще скажи, что прилетел в Корею, чтобы это сделать. Ким Гаон не поддался на провокацию. Он методично застегнул пуговицы на его и своей рубашке и быстро привел в порядок брюки, словно это было краткосрочное помешательство. — Я не собирался тягаться с Исааком или оскорблять его память. Мне хотелось показать тебе, насколько непостоянна память. В доме, которым когда-то владела и где умерла моя семья, давно живут другие люди. — И сколько раз ты там был? — Раньше ездил каждый год, но перестал. Стало некогда из-за учебы, работы, а потом… я понял, что мне это больше не нужно. Зачем возвращаться в место, которого уже не существует? — Люди по-разному переживают травматичные воспоминания, — заметил Кан Ёхан. –Ты сильно рисковал, когда привез меня сюда. Кто знает, что я мог с тобой сделать? — Вряд ли это было что-то, чего ты со мной еще не делал, — самодовольно заявил Ким Гаон. — Или что-то, что мне бы не понравилось. Ты не страшное чудовище, каким пытаешься предстать. — Я мог перестать с тобой разговаривать. — Ты ни разу не продержался дольше суток. — Тогда ты приготовил нам ужин из двенадцати блюд. В холодильнике некуда было ставить десерты. Они путешествовали по Франции и снимали квартиру рядом с районом, где располагались роскошные рестораны. А Ким Гаон продолжал свои гастрономические подвиги! Разве это не было преступлением против французской кухни? Есть пусть даже очень вкусную, но корейскую традиционную еду. — В следующий раз куплю веревку, — вдруг невпопад бросил Ким Гаон. — Раз тебя разочаровало ее отсутствие. Будет все по-настоящему! — Мы до сих пор далеко не отошли от руин церкви, где погибли люди. И почему ты говоришь так, будто меня, а не тебя заводят подобные игры? — Руин церкви, где ты на коленях мне отсосал, — поправил Ким Гаон. — Охотно. — Прошлое не исчезнет от того, что один раз тут случилось что-то хорошее. Это не соревнование. — Понравилось? — Не испытывай мое терпение. Один импульсивный поступок не способен залечить мои душевные раны. Больше никогда сюда не поеду. Рука Ким Гаона легла ему на плечо, тенью недавнего объятия, и легко потрепала по затылку. Небо над головой было пронзительно голубым, а трава — высокой. Сюда давно никто не приходил. Возможно, Ким Гаон был прав: нельзя войти в одну реку дважды. Это было другое место, другие воспоминания, другая церковь. — И еще кое-что, — Кан Ёхан мягко за подбородок повернул голову Ким Гаона так, чтобы смотреть ему в глаза. — Если еще раз скажешь, что я переспал с тобой из-за того, что ты похож на Исаака… Давай не проверять, что тогда будет. — Ты сразу одел меня в его одежду и подарил его часы. Что еще я должен был подумать? — Откуда ты это знаешь? — Несложно было догадаться. «Илия», — вздохнул Кан Ёхан. В детстве она часто с восторгом гипнотизировала секундную стрелку. Неудивительно, что столько лет спустя она мгновенно их узнала. И ничего ему не сказала. — Я могу забрать свой подарок, раз он доставлял тебе неудобства, — предложил Кан Ёхан, но стоило ему потянуться, как Ким Гаон прикрыл запястье ладонью. — Эй, это мои часы! Я не отдам их назад. — И правда. С возрастом память подводит, — притворно пожаловался Кан Ёхан. — Это ведь всегда были твои часы? Твой пиджак. Твои запонки. Твое место в моей постели. Твои высокие моральные принципы. — Кан Ёхан. — Кстати моем новом корейском паспорте написано другое имя. Может, тебе потренироваться его произносить?