осенний пожар

Глаза Казухи — осенний лес, утопающий в зареве закатного неба. Он смотрит внимательно, чутко, замечая самые крохотные детали, как настоящий художник, и Томо слушает его покорно, затихая и почти не дыша — Казуха, конечно, сразу замечает, улыбается тепло и тихо смеется. — Тебе не надо так замирать, мой добрый друг, — говорит самурай, и голос его, как дорогой иноземный хрусталь; он насквозь пропитан благородным спокойствием, и порой Томо чувствует себя совсем мальчишкой рядом с ним. — Мы не потревожим лисят, если обойдем с этой стороны, — Каэдэхара, как всегда, осторожен к природе; в его силах слиться с этим лесом и его жителями, стать осенним листком, сорванным с дерева, и быть подхваченным игривым ветром, свободно резвящимся в кронах. Он ступает по земле мягко, бесшумно, и Томо кажется, что он учился этому намеренно — есть что-то в его поступи выверенное, словно заученное; Казуха мало говорит о своем прошлом, но почему-то страннику кажется, что это связано с ним. Кто вообще знает, чему пришлось научиться наследнику угасающего рода. Но это неважно — раз Казуха не желает вспоминать о днях своего краха, то к чему бередить старые раны? — и Томо просто учится. Он учится слушать, не надеясь, конечно, когда-то услышать шепот говорящего с ним ветра, но желая услышать Казуху, понять и постичь его, как странствующий самурай постигает для себя мир. Поэтому Томо наблюдает за ним: за тем, как глаза Казухи загораются, когда он замечает подходящее место, с которого им откроется захватывающий вид на закат, или за тем, как мелко подрагивают его веки, когда он лежит на согретом солнцем камне, подложив руки под голову, и улыбается, погруженный в свои мысли. Он смотрит, как самурай критично изучает меню в тавернах — у него возникает небольшая складочка меж бровей, пока он водит взглядом по строкам, но Томо знает, что каким бы обширным ни был ассортимент, Каэдэхара закажет себе жареную рыбу и, попробовав первый кусочек, тихо вздохнет, если она окажется невкусной. Так что Томо всегда берет что-то другое. В такие моменты он двигает свою тарелку на середину стола и ловит благодарный взгляд спутника. — В следующий раз я закажу не рыбу… — тихо обещает Казуха, неловко улыбаясь, но они оба понимают — все останется по-прежнему. Казуха продолжит проверять мастерство поваров, а Томо проследит за тем, чтобы они оба поели хоть что-то. Томо наблюдает за ним и во время тренировок — в те редкие дни, когда время тянется томительно-медленно, они оставляют глаза бога в доме, ставшим их временным пристанищем, и выходят на задний двор. Казуха подставляет свое лицо ветру и улыбается, прикрывая глаза — он делает так каждый раз, когда слышит что-то приятное, и Томо не может удержаться от улыбки, смотря на него. Казуха весь светится изнутри, мурлычет тихо под нос услышанную мелодию, и, когда он оборачивается к Томо, взгляд его греет больше солнечных лучей. — Солнце окрашивает твои волосы в золото, — говорит самурай, нарушая молчание, и звучит он почти завороженно, нежно, и лишь отголосок светлой тоски проникает в его голос, заставляя сердце Томо биться чаще. Почему тебе больно? Он хочет задать так много вопросов, но молчит — Казуха расскажет ему сам, когда будет готов. И тогда Томо тоже откроется ему. На тренировках Казуха меняется. Он сосредоточен, сдержан, следит за каждым шагом Томо, пропуская мимо ушей чужие слова — знает, как любит друг отвлекать внимание противника, и не поддается на такие уловки. Казуха ловкий, юркий и легко уклоняется от атак — даже без глаза бога он перемещается по площадке как ветер, рассекая воздух и нанося быстрые удары. Томо усмехается, наблюдая за этим: он знает любимые приемы самурая так же хорошо, как и тот — его, поэтому часто их тренировки затягиваются, пока кто-то не начнет совершать ошибки, одну за другой. Поверженный, Казуха выглядит другим — уставший, с покрасневшими щеками и сбитым дыханием, он кажется совсем открытым, уязвимым и немного растерянным, словно не ожидал того, что проиграет. Томо прижимает самурая к земле и все еще держит его руки над головой — он тоже тяжело дышит, чувствуя, как все тело горит после хорошего поединка, и смотрит на друга, забывая о том, что должен уже отпустить. В такие моменты все кажется слишком сложным — то, как Казуха покоряется, не пытаясь вырваться, и то, как все внутри Томо плавится, переворачивается, образуя тугой узел из неясного волнения и других чувств, зарытых слишком глубоко, чтобы в них разобраться. Он невпопад вспоминает, как неловко Казуха сторонится темы отношений — стеснительно улыбается, стоит добрым старушкам начать сватать его со своими внучками; вежливо отказывается, когда Аяка говорит о знакомой, которая хотела бы с ним встретиться; отмалчивается и отводит взгляд в сторону во время обсуждения брака и домашнего очага с семьей, что дала им кров на ночь. Казуха облегченно вздыхает, когда Томо уводит разговор в другое русло — самурай ловит его взгляд и одними губами шепчет «спасибо». — Дорога влечет меня больше, чем теплый дом, полный суматохи и голосов, — признается однажды юноша. Томо поворачивается к нему, но он продолжает смотреть на звезды, зажигающиеся на ночном небе. — Думаю, это не лучшее качество для семьянина. Томо замечает, что Казуха нервно перебирает пальцами, и едва заметно улыбается. — Да, меня тоже, — соглашается он, чувствуя, как странное тепло разливается по телу. — Будем холостяками вместе, ветерок. В подступающей темноте глаза обернувшегося к нему самурая показались Томо ярче самих звезд. Как и сейчас. Глаза Казухи — осенний пожар, спелые гроздья мондштадтской рябины и пламя закатного солнца. Томо, кажется, совсем немного влюблен в них и то, как Казуха смотрит на него, как его взгляд скользит по его лицу и темнеет, останавливаясь на губах. Томо, кажется, совсем немного запутался — они все еще друзья, если он хочет поцеловать его, или?.. Но хорошие друзья не целуются. И это проблема. Казуха ждет — его дыхание замедляется, но он все еще напряжен, и Томо это чувствует. Когда он отпускает его, самурай резко выдыхает и поднимает удивленный взгляд — Каэдэхара словно ждет чего-то другого, и Томо не может не заметить тень разочарования на его лице, когда встает и подает другу руку. — Это был… хороший поединок, — прочистив горло, говорит самурай, держась на небольшом расстоянии. — Да, в самом деле, — Томо чувствует повисшую в воздухе неловкость и недосказанность. Казуха недолго молчит, потирая запястья. — В следующий раз я не дам повалить себя так легко, — слабо улыбнувшись, добавляет юноша и, наконец, обращает к нему взгляд — все такой же теплый и светлый, таящий в себе нежную грусть. — Я пойду займусь ужином, — и, не дождавшись ответа, уходит, оставляя Томо наедине с порывами поднимающегося ветра и собственными мыслями. Возможно, Томо стоит сначала понять себя.