где-то, когда-то

Когда Лю Цингэ видит кошмар о своей смерти, на пик приезжают Бинхэ и Шэнь Цинцю. Бинхэ его раздражает до зубного скрежета — даже сильнее, чем когда-то давно — омытая кровью и смертью дымка прошлого, — он ненавидел Шэнь Цинцю. Презирал. Но проблема остаётся. Ему снится, что он умер. Что в той пещере Шэнь Цинцю его не спас. Хотел спасти — и не спас. Когда Цингэ открывает глаза, сердце колотится в груди и расшибается о рёбра. Он слышит шум в ушах. Цинцю учил его приходить в себя после таких вспышек. Сделай глубокий вдох, мягким, возмутительно нежным тоном говорил он, и его ладонь лежала на плече Цингэ, и от этого почему-то лишь сильнее кружилась голова. Лю-шиди, сделай глубокий вдох и сосредоточься на своем окружении. Цингэ яростно моргает. Ему кажется, что его рот полон крови. Он слышит пение птиц — цикличность мелодии-разговора, — и одновременно слышит абсолютно разъярённый крик Шэнь Цинцю. Потом в оцепенении поднимается. Умывается холодной водой из родника. Собственное лицо в отражении искажено — будто его настигло отклонение ци без отклонения. Он прикрывает глаза. Думает о веере, который как-то раз подобрал — Шэнь Цинцю выронил его, а Цингэ подобрал и зачем-то сохранил. Он очень хотел его вернуть, но ещё больше — не хотел. Если Ло Бинхэ досталась любовь Цинцю — и весь Цинцю, что вообще-то страшно возмущало и расстраивало, — то Цингэ имел полное право сохранить себе хотя бы что-то. Перед глазами вновь мелькает назойливая ерунда — давка кошмаров-картинок, — с исцарапанными стенами пещеры и красной нитью, разорванной и некрасивой. Будто тонкой струйкой текла кровь. О, беспомощно думает Цингэ, надевая ханьфу. О. Шан Цинхуа как-то раз пьяный болтал о других измерениях — но Цингэ больше заглядывался на изящного Цинцю, на то, как тот тихо хихикал, спрятав лицо за веером, и едва ли его слушал. Надо было, наверное, послушать. Густота горя обхватывает его — издевательское объятье, — и Цингэ закрывает глаза. Он хочет сломать кому-нибудь руку, выразить всю свою скорбь хоть как-то. Поэтому он идёт к человеку, который всегда находит слова-жесты утешения — и всякий гнев утихает от одного его прикосновения. Но Цинцю находит его сам. Цингэ давит в себе бессмысленную надежду, что его искали тоже — судя по искреннему удивлению на лице Цинцю, тот просто вышел прогуляться. — Лю-шиди, — тепло говорит он. Цингэ, не смей сдохнуть! — Добрый день, — грубость собственного голоса заставляет поморщиться. Цинцю склоняет голову набок. — Лю-шиди вновь преследуют кошмары? — проницательно спрашивает он, и Цингэ отрывисто кивает. — Мне приснилось, что ты меня не спас. В той пещере, — чувствуя стыд, быстро произносит он, и Цинцю ощутимо вздрагивает. Рука с веером опускается вниз. Что-то не так. Что-то очень, очень не так. Цингэ никогда не был особо проницательным — прямолинейным, вспыльчивым, резким на суждения и слова, — но даже ему становится понятно, что эта тревога на лице Цинцю — чужеродна и неправильна. Плохой знак. — И, — медленнее, сосредоточившись на мелочах, продолжает Цингэ, — Ло Бинхэ убил тебя. Разорвал красную нить. Шэнь Цинцю, она связывала тебя не с ним. Цинцю блекло улыбается — ощутимая дрожь, сжатая хватка на веере, — и отворачивается. Смотрит на горные хребты Цанцюн. Слабое дуновение ветра целует Цингэ в разгоряченные щеки. — Ну, это неловко, — вынужденно смеётся Цинцю. Избегает смотреть на Цингэ. — Какой нехороший кошмар. От такой ясной, резкой лжи — жирные чернильные кляксы, — Цингэ становится дурно. Он бы повелся на всё, что Цинцю бы ему не сказал, но не на это. — Шэнь Цинцю, — сквозь зубы зовёт он, и тот вновь выдавливает улыбку. — Как-то раз Шан Цинхуа что-то болтал о других измерениях. Я бы хотел узнать больше. Ты? — Не особо, — живо откликается Цинцю, а потом вздыхает, будто обессилев. Прикладывает ладонь ко лбу. Цингэ передал бы ему немного духовных сил, но вряд ли это поможет. Он чувствует себя ужасно обманутым и преданным. И злым. Цинцю колеблется, вновь глядя на него, но будто мимо — оценка потенциального ущерба, — и вздыхает вновь. — Пройдемся, Лю-шиди, — в конце концов, говорит он. Зовёт больше. Цингэ, конечно, следует за ним. Он всегда идёт за ним, потому что влюбляться в Цинцю было ужасно легко, а любить — мучительно невесело. Во время их маленькой прогулки по бамбуковому лесу, Цинцю медленно и с неохотой рассказывает правду. И о том, как появился, и о том, что случилось там. Когда Цингэ спрашивает, почему же Цинцю не скрывает правды — жестокость в разошедшихся дорогах, — тот лишь кривится. — Ты второй человек, которому привиделась другая жизнь. Он сказал, что врать больше нет смысла, — коротко говорит Цинцю, и Цингэ догадывается, кто был первым. Красная нить судьбы, даже с оборванными краями, ведёт людей домой. Цингэ сжимает руки в кулаки. Гнев на всех и всё сжигает ему грудь. Цинцю с грустной улыбкой склоняет голову. — И я ни там, ни здесь не к месту, — Цингэ хмыкает. Ему горячо и зло, и печально. — Тот Цинцю любил Юэ Цинъюаня, а ты… Цинцю накрывает его кулак своим прохладными ладонями. Волосы падают ему на лицо, и он молчит. Вокруг пахнет свежими цветами и свежестью — видимо, ночью была гроза. — Цингэ, — мягко зовёт Шэнь Цинцю, и собственное имя делает с Цингэ какой-то невообразимый кошмар. Он резко вздыхает, чувствуя, как алеют щеки — всё страшно по-дурацки. — Дело не только в этом. — А в чём? Цинцю мягко гладит его костяшки пальцев. Цингэ всё ещё не может увидеть его выражение лица. — Я люблю Бинхэ, — с беспомощностью говорит Цинцю, и внутренности мерзко скручивает. — Но я любил и тебя. Честно-честно. — И ты выбрал его, — почему-то это признание оставляет Цингэ равнодушным. — Так должно было быть, — Цинцю мелко трясёт головой. — Я бы хотел, чтобы это был ты. Это несправедливо, хочет сказать Цингэ, а потом думает про одинокого и доброго главу Юэ. Теперь он понимает истоки его тоски. Ему, Цингэ, хотя бы повезло любить кого-то живого и знать правду. Юэ Цинъюань мог только беспомощно наблюдать за тем, как чужой человек с лицом мертвой любви обретает смех и счастье с кем-то ещё. — Ты любил меня. — Да. Я никогда не хотел, чтобы ты знал. Всем было лучше. — Ло Бинхэ знает? Цинцю сжимает его ладонь в своих. Горечь его слов почти сладка: — Конечно, нет. Я не мог ему сердце ещё и так разбить. Но мне можешь, думает Цингэ безнадежно. — Ты бы выбрал меня? Если бы ты мог. Цинцю поднимает голову, и сердце Цингэ сжимается от этого больного блеска его глаз. — Я думаю, да. Потом они, наверное, расстанутся — так заведено, так нужно, — и Цингэ, может, всё-таки вернет веер, а потом встретится с Юэ Цинъюанем, и он будет вежливо кивать Шэнь Цинцю, и он будет ненавидеть Бинхэ чуточку сильнее, но сейчас. Сейчас Цинцю смотрит на него широко распахнутыми глазами, и Цингэ на мгновение верит: может, им ещё удастся быть счастливыми вместе.