Отдайся мне без остатка
15 июля 2022 г., 12:12
Перебирая своими тонкими пальцами тёмные пряди чужих волос, Казуха вновь задумывается. В какой именно момент он повернул не в том направлении на тропинке своей жизни? Как от бесцельных скитаний и написания стихов, он вдруг перешёл к безмолвным посиделкам в полумраке в компании бездушного предвестника?
Пламя свечи осторожно колыхается, освещая тёмные покои. Этого света очевидно мало для того, чтобы наполнить пространство теплом и уютом. Одинокий, тусклый огонёк не способен самостоятельно побороть тьму. Он лишь акцентирует внимание. Навеивает весьма интимную атмосферу, освещая двух влюблённых, сидящих на полу.
— И долго ты ещё будешь гладить меня по волосам? — в этом голосе отчётливо слышится нотка язвительности.
Казуха пропускает сквозь свои пальцы темную прядку волос в последний раз, любуясь блеском локонов. Наверное это участь поэта — видеть красивое в мелочах, вглядываться и рассматривать не только природу, но и людей тоже.
— Прости, — шумно выдыхая, извиняется Казуха.
— Опять извиняешься ни за что, — Скарамучча поворачивается лицом к поэту, — о чем задумался?
Казуха встречается со взглядом своего возлюбленного. Его фиолетовые глаза столь же пленительно прекрасны, как и раскаты грома этой безумно долгой ночью. Скарамучча читает его как открытую книжку, сюжет которой для него предсказуем или известен заранее. Он проницателен. Под натиском его спокойного взгляда, даже самый неразговорчивый человек начнёт рассказывать всё, что у него на уме.
— Я вспоминал о том как нашёл тебя на пороге смерти и...
— Выходил, а потом влюбился? — предвестник продолжает фразу за своего друга души, — любишь же ты предаваться ностальгии.
В тот день, когда Казуха нашёл предвестника в луже крови и принял решение спасти его во что бы то ни стало, начался новый этап в его жизни. Третий том его судьбоносного пути. И если предыдущие два рассказывали о дружбе и горести утраты, о бегстве, новых встречах и великой битве, то вот новый повествовал о смирении и единении двух заблудших душ.
Воспоминания о первой встрече со Скарамуччей были важны для Казухи. Он дорожил ими и анализировал всякий раз, когда представлялась такая возможность. Не столько из-за своей писательской натуры, сколько повинуясь желанию понять... почему он тогда принял столь судьбоносное решение. Почему пригрел врага для всей Инадзумы у себя на груди? Может из жалости? Или просто на эмоциях? Чем больше Казуха задумывается о делах дней минувших, тем сильнее у него начинает болеть голова. Он выпадает из реальности. Предаваясь ностальгии, поэт всякий раз делает нечто монотонное. Бездумно листает страницы, совершенно не вчитываясь в текст, полирует и без того идеально чистый меч, ну или же гладит предвестника по волосам.
Стоит переключиться. Жить здесь и сейчас, а не витать в воспоминаниях. Для начала хотя бы поддержать беседу.
— А вот ты не очень любишь вспоминать тот день, да? — Казуха и сам не замечает, как уголки его губ едва заметно приподнимаются.
— Дело не в том, что я не люблю вспоминать день нашего знакомства, дело в том, как часто ТЫ это делаешь, — Скарамучча смотрит так, словно бы давно хотел поднять эту тему разговора, но всё никак не решался.
— Как... часто? — в голосе слышится недоумение.
— Ой, ну не строй из себя дурачка. Ты так часто предаёшься ностальгии, словно не понимаешь зачем вообще начал отношения со мной.
Эти слова прозвучали столь откровенно, что у Казухи на несколько мгновений пропал дар речи. Предвестник его словно бы ледяной водой окатил. Перед лицом истины поэт был бессилен. Он не мог соврать. Не после того, как Скарамучча столь чётко прочитал его мысли.
После нескольких ошеломительных мгновений молчания, Казуха переводит свой взгляд на свечу. Огонь всё также спокойно колыхался из стороны в сторону. Пальцы невольно сжимают ткань штанин на коленях. Ему нечего ответить Скарамучче. Он не собирается оправдываться.
— Знаешь, — нарушает угнетающую тишину предвестник, осознав, что его горе-возлюбленный не собирается комментировать его слова, — я мог бы сказать тебе, почему ты решил спасти меня в тот день.
— У меня такая натура, — Казуха переводит спокойный взгляд на Скарамуччу, — я не могу бросить человека в беде, не могу просто пройти мимо умирающего, я просто...
Прежде чем поэт успевает договорить эту фразу, Скарамучча вдруг надавливает на его грудь своими ладонями и заставляет упасть на пол спиной. Глухой звук падения и беспокойное колыхание пламени свечи. Предвестник седлает бёдра Казухи без единого намёка на смущение. Подобная настойчивость с его стороны всегда является дурным знаком.
— Да, у тебя такая натура, но спас ты меня не поэтому, — нависая сверху, Скарамучча высокомерно скалится.
— Что ж... — видя эту устрашающую улыбку, Казуха понимает, что лучше ему позволить предвестнику высказаться, — полагаю, ты получишь удовольствие, сказав мне почему?... — Казуха слышит в своём голосе нотки безнадеги. Он сам того не замечая, вжимается пальцами в тёмные одежды Скарамуччи.
— Потому что ты всей душой желал спасти человека с электро глазом бога. Ты был угнетён чувством вины.
Обрывки воспоминаний вгрызаются в голову. Казуха смотрит в туманные, грозовые зрачки потерянно, потрясенно. То осознание, к которому он не мог придти столь долго, срывается с чужих губ как проклятие. Он думал, что сумел перевернуть эту страницу, думал, что начал новый том своей жизни, но мыслями всё ещё был в самом начале своего пути, стоял рядом... с ним.
— Мой милый Казуха...
Предвестник касается бледного лица. Его пальцы невыносимо холодные. Безжизненные. Они подхватывают выделяющуюся красную прядку волос, преподносят её к губам. Казуха наблюдает за чужими движениями словно бы через белую поволоку тумана. Скарамучча прикрывает глаза, прежде чем оставить на красном как клён локоне свой поцелуй.
— Ты говорил, что мои глаза похожи на грозовые сумерки, на цветы Наку, на сверкающую над морской гладью молнию, — предвестник смотрит в пустые глаза Казухи из-под опущенных ресниц, — в моих глазах ты всегда видел его, да? Твоего друга. Как там его звали...
— Томо, — тихо выдыхает поэт, бессильно разжимая пальцы на чужой одежде.
— Точно, Томо. Тот парень, что бросил вызов Сёгуну и проиграл, оставив своего друга с чувством вины в груди. Какая же всё-таки печальная история...
И пусть Скарамучча и пытается говорить с жалостью в голосе, Казуха не чувствует и толики искренности в его словах.
Он убеждал себя в том, что отпустил. Говорил себе, что не тоскует. Он похоронил те воспоминания, сделал новый вдох и пошёл дальше. Но мыслями, душой всё равно оставался в том дне, когда бессильно сжимал своими пальцами потухший глаз бога. Утопая с каждым днём в пучине вины за инцидент, Казуха безмолвно шептал одно единственное слово: «прости...»
«Прости за то, что не спас. Прости, что не смог отговорить...»
Казуха хотел изменить судьбу. Он всей душой желал заставить стрелки часов повернуться вспять. Он мечтал спасти Томо. Хотел удержать его свет в своей ладони. В своём отчаянном желании он зашёл так далеко, что, увидев тот же свет и тягу к жизни в чужих глазах, не задумываясь протянул руку.
— Он мёртв, Казуха, — слова, что ранят сильнее лезвия ножа, — он мёртв, а я жив. Посмотри наконец на меня.
Скарамучча сжимает своими пальцами бледные щеки, вырывая наконец поэта из тёмных пучин бездны прошлого. Алые зрачки фокусируются потеряно, глупо. Кажется впервые за время их отношений Казуха смотрит именно в глаза предвестника. В его почти чёрные, безжалостные глаза, напоминающие чёрные воды холодного океана.
— Скарамучча... — бессильно выдыхает поэт и чувствует, как к его губам прикасается маленький кусочек льда.
Поцелуй предвестника сейчас ощущается особенно холодным. Даже когда язык прикасается к губам, Казуха не чувствует и толики тепла. Он безучастен. Растерян. Своими словами Скарамучча вытряс из него душу и всякие эмоции. Он не в силах даже решить: ответить ему на поцелуй или же оттолкнуть. Впрочем, предвестник кажется только рад помочь своему возлюбленному определиться. Он настойчиво облизывает его язык и кусает нежные губы. Его метод забыться — утонуть в похоти и желании.
— Твои губы... — холодные пальцы касаются бледных губ, — шея... — они спускаются ниже, оглаживая подбородок и выступивший холмик, когда Казуха сглатывает, — грудь... — пальцы касаются шёлковой ткани кимоно на груди, — и желание... — наконец предвестник прикасается пальцами к паху, — всё это принадлежит мне, Казуха. Перестань корить себя за то, в чем ты не виновен. И отдайся мне без остатка наконец...
