Et cetera

Дух неизбежного чувствовался в воздухе тяжелой нависшей тучей, которая вот-вот извергнет самую сильную грозу. Она не верила в то, что ее глупый идеализм является истиной, но даже просто его вид рядом с собой был крахом. Ему который год трудно находиться в мире в трезвом сознании. Писать ей — в миллион раз труднее. Он каждый раз извиняется из-за пятен от вина на бумаге. Она каждый раз подносит пергамент к носу, пытаясь уловить нотки его дорого парфюма, перебивающий терпкий запах сухого Бордо. Пора кончать с этим, письма истрачивают слишком много дорогого пергамента и чернил, слишком много сил. После каждого ответа на них он еле волочит ноги, падает на кровать и бормочет что-то о сумасшедшей любви. "Это сродни болезни". Гермиона со вздохами каждый раз перечитывает письма, потом прижимает их к груди, боясь расстаться. «За окном целый день бьет дождь. Я не закрыл окно и капли испортили пергамент, прости. Я бы опять провёл с тобой целый день в этой холодной комнате под огромным одеялом. Целый день сна, глупых слов и медленных поцелуев; твоих губ на моих ключицах и моих пальцев в твоих запутанных волосах. Ты целовала мои трепещущие от недосыпа, потемневшие от недостатка сна глаза. Ты целовала мои исхудавшие плечи. Ты целовала меня так, будто это естественно. Будто я не причинил тебе столько боли. Мне недавно Забини сказал, что «та девушка из переписки» слишком требовательна. Вскружила мне голову, заставила забыть меня обо всем на свете, прокручивая постоянно один и тот же образ в своей голове. Возможно, он прав. (Было бы крайне смешно, если бы он узнал, кто же эта «девушка из переписки» на самом деле). Я не вижу мир и людей так, как ты. Я прячусь за сарказмом, выпивкой и речами, которые не значат ничего, но в которых я пытаюсь изложить все. Мир не спасти, годы террора пропитали земли кровью, не напитав, но прокляв. Я бы отдал все деньги мира, лишь бы спасти тех детей, потому что ни один ребенок не должен страдать, но это невозможно. Я понёс неоправданно маленькое наказание, ты сама это знаешь. Я должен был не вылезать из Азкабана всю жизнь, как мой отец, а не пару месяцев. Я, быть может, и хотел бы жить в каком-то ином мире: где нас пронзили стрелы Купидона раньше, гораздо раньше, где мы всецело принадлежим друг другу, наслаждаясь поцелуями в ключицы, вином, океаном, длинными прогулками по виноградникам, соком спелых фруктов, стекающим с наших пальцев, но боюсь, это даже звучит слишком нереалистично. Я слишком пьян. И разболтался сегодня. Прошу, не называй меня твоим именем, это я буду называть тебя своим. «Малфой» — из твоих уст — что-то божественное, особенное, будто это нечто возвышенное, нечто большее, чем я есть на самом деле. С уважением и любовью, Навечно твой преданный слуга, Д.М.» Гермиона держалась за эти отношения с той же неистовой силой, с какой скрывала их. Она привыкла брать все в свои руки. И впервые, наверное, доверяет все другому человеку. Драко играет роль Диониса, пьёт вино без остановки, а потом накидывается на неё в неистовстве, раздирая губы поцелуями, оставляя царапины на спине. Она засыпает на белоснежных шелковых простынях при свете желтой лампы, он аккуратно, будто играет на фортепиано, простукивает по ее спине подушками пальцев просьбы спасти его на азбуке Морзе. Он обещает показать ей все уголки мира: Нью-Йорк, Африку и Бразилию, таинственные леса Англии, шумные улицы Парижа и Берлина, маленькие кафе в Италии. Ему кажется, что она достойна всего на свете. Он рвёт ее платье вечером и в ответ на возмущения бормочет, одурманенный запахом ее кожи, что купит ей ещё сотню, тысячу платьев. Потом она трансгрессирует, укутавшись в его чёрный шерстяной пиджак. Его с детства окружали кошмары. Он просыпался в кромешной темноте с ощущением холодных рук, душащих его тонкую шею. Он плакал потом часами, громко, навзрыд. Но никто никогда этого не слышал, никто никогда не приходил в комнату утешить его. Он не чувствовал объятий мамы, ее тёплых рук, убаюкивающих его. С возрастом сны перестали приходить к нему. И казалось, что теперь все по-другому. По-настоящему спокойно. Но потом пришла она. И он почувствовал руки, обвивающие его живот, губы, прижавшиеся к его плечу, короткие, неразборчивые слова сквозь сон. И тогда он понял, что вся прошлая жизнь и была кошмаром. Холодные руки превратились в холодный воздух, окружающий его повсюду. И лишь ее тёплое дыхание и тонкие руки, обвивающие его ночами — единственное, что действительно может успокоить. И тогда он понял, что самый большой кошмар в его жизни — потерять это. Она просыпается на его кровати уже в (сотый?) раз. Скомканное одеяло сползло вниз, запах чёрного кофе заставляет привстать, на комоде лежит кружка, ее любимые конфеты и записка, что Драко вернётся около десяти. Гермиона много думала, как она оказалось тут. В шикарном поместье начала пятнадцатого века, на кровати с балдахином. Голой, обнимающей ночи на пролет своего злейшего врага. Нет ничего удивительного в том, что ей трудно соотнести своё прошлое с его. Детство в огромном старом доме: река, лошади, амбровые деревья в огромных садах матери, гости и огромные приемы. Она отчетливо помнит в своей голове первый завтрак шестого курса. Тогда она кажется поняла все предрассудки чистокровных волшебников. Четверо слизеринцев сидели рано утром за столом перед огромной старой открытой книгой — Дафна, Теодор Нотт, Забини и, конечно, Драко. Люди, подобные им наполнены множеством черт встретить которые можно лишь у персонажей фильмов и книг. Дафна сидела одна слева. Она была счастливой обладательницей белоснежных густых волос, аккуратными локонами лежащих на ее плечах, небесно-голубых глаз и лишенным явных половых признаков лицом, как лица ангелов на картинах фламандцев. Она всегда выделялась на фоне всех учеников своим белоснежным платьем, на которое была накинута зелёная кофта с эмблемой факультета. И ее спина — балетная, королевская осанка, будто стержень держал ее, не давай согнуться. Она была абсолютна недоступна любому другому, не входящему в эту четверку. Ей всегда подавали руки, когда она вставала, придерживали дверь. Малфой стоял в центре, водя тонким пальцем по строчкам книги. Он выглядел необычнее всех: элегантный, с острыми выступами локтей и плеч, плавными движениями рук, он был худым, но, казалось, сильным. Его лукавое, белое, как у Альбиноса, лицо венчала копна белоснежных волос, небрежно спадавших на лоб, которые он перестал прилизывать гелем, как в младших классах. Великолепные накрахмаленные рубашки с отложными манжетами, изумительные зелёные галстуки, легкое чёрное пальто, полы которого вздымались на ходу. Гермиона часто задумывалась, как рядом с ним может быть она, а не Дафна. Почему его привлекают ее каламбуры о прочитанных книгах, напевание маггловских песен девяностых. Она бывает до ужаса упрямой и иногда грубой. И самое ужасное для всех окружающих его людей было бы то, что она — не чистокровная волшебница. Ее родители — о Боже мой — дантисты. Но его любовь солнцем бьется под рёбрами, крепкие приторно-терпкие коктейли в барах, в которые он ее водил. Она не чувствует, что стала героиней какой-нибудь романтичной комедии, скорее то, что ее поймали заботливые холодные руки, растрепав волосы и вылечив крылья. Может быть она слишком глупа для таких чувств и ей просто хочется тепла. Но запечатывая ему письмо воском или смотря в его глубокие, наполненные болью глаза, она чувствует, что познала мудрость, потому что познала любовь.