Всему виной сирень

«За столько времени так и не сделали ремонт,» - шутливо заметила девушка, зайдя в главный коридор школы и отряхнула зонт, в другой руке бережно держа пышный букет белой и светло-фиолетовой сирени. Здесь, правда, ничего не поменялось: всё те же две лестницы посередине, ведущие в разные крылья школы, те же голубые стены, дубовые двери с гравированными на железе номерами кабинетов, та же серая плитка, тот же пост охраны и даже плакаты. Кажется, будто вчера, еле удерживаясь на каблуках на шпильке, так больше ни разу и не надетых, возвращалась домой с выпускного, а сегодня уже возвращаешься с официальным визитом профессора гуманитарных наук. — Вы к кому? — скептично оглядев девушку, спросила охранница, попросив очки на переносице. — Из института. Вас должны были предупредить. Сотрудница школы опустила глаза вниз, видимо, на журнал с определёнными записями. — Рубцова Варвара Алексеевна? — проговорила та, не поднимая взгляда. — Она самая. — Проходите. Елена Юрьевна просила передать, что вы можете зайти к ней в кабинет в любое время. Если её не будет - дождитесь. Варя коротко кивнула и, ещё раз отряхнув мокрый зонт, сложила его, отдав охраннице, которая протянула к нему руку, чтобы повесить на сушку. Пройдя небольшой коридор, Рубцова как можно медленнее начала подниматься по лестнице, невольно прислушиваясь к жуткому в такой пустоте эху своих каблуков. Ностальгия непонятным страхом словно подложила в ее обувь стекло, не давая спокойно идти, заставляя постоянно останавливаться и сокрушаться от боли и воспоминаний. Только, кажется, осколки были еще и в ее сердце. Не давая себе отчета в действиях, будто голова была забита намокшей ватой, выпускница этого уютного кирпичного трёхэтажного здания взошла на второй этаж и завернула в правое от входа крыло. Четыре кабинета, - два класса, два кабинета завучей, - туалеты и «живой уголок», заметно пополнившийся цветами и полочками для них. Заветный 27-й кабинет и полнейшее бесчувствие рядом с ним. Раньше, прийдя с пусть и более скромным, но таким же преисполненным нежностью и привязанностью букетом сирени, внутри неё словно расцветали семечки этих самых маленьких цветков. Сердце рвалось, билось о рёбра, но в то же время тянуло руку к двери, принуждая открыть, принуждая себя успокоить, лишь взглянуть на неё… а потом разорваться на мельчайшие части от нежности. Разорваться, а затем разбиться к чертям. Теперь же только сухой комок в горле, больше похожий на камень, протолкнутый внутрь кинжалом. — Совсем не изменилась, Варвара Алексевна, — делая акцент на имени, раздался тихий, оставшийся совершенно таким же, как когда-то, голос, и его хозяйка коснулась хрупкого плеча Рубцовой. — всё так же боишься даже постучать в мой кабинет. — Даже взглянуть, — с усмешкой по инерции добавляет девушка. Пускай девушка была повёрнута спиной к бывшей учительнице - та всё равно почувствовала её лучезарную, смущённую улыбку и прищуренные тёмно-зелёные глазки. Варя развернулась мгновенно и уже вскинула ладони, уронив несколько лепестков из большой грозди сирени, готовая обнять Елену Юрьевну, но замерла. Невыносимо было желание разглядеть её и невольно задуматься, - боже, когда она успела постареть? Морщины и впрямь коснулись лица, а синие вены змеились по рукам и шее. Русые волосы, раньше такие насыщенные и манящие, потемнели, к корням подступила седина, а тело стало заметно тоньше, словно засохший цветок. Засохшая, почти рассыпавшаяся в порошок ветвь сирени. Это правда было так давно? Глаза. Её выдавали светло-голубые глаза, с более тёмным оттенком вокруг зрачка, которые, на удивление, не поблекли спустя столько времени. Морозова, прервав эти неловкие замершие, как статуи из камня, фигуры, первая обвила руки вокруг утончённой талии Вари. Бывшая ученица немного согнула колени и положила свои руки на чужие плечи, всем телом соприкоснувшись с Леной. Нет, как бы много воды не утекло, её объятья остались всё такими же тёплыми и родными. Как у мамы. — Мама, — шевеля одними губами, боясь, что женщина услышит, пролепетала Рубцова. Кажется, они простояли больше дозволенного. Хорошо, что никто из персонала не успел их потревожить, - это была бы ужасно неловкая и долгая сцена. Елена вжималась в уже недевичье тело, ища в нём ту же преданность и верность к себе, какую чувствовала от прикосновений к шестикласснице, ещё тогда на пару сантиметров её переросшей. Может, остались поцелуи, остались единичные встречи, остались цветы, остались воспоминания и всё тот же привкус красного сухого вина на губах Рубцовой «для смелости», но уже никогда не будет их самих. Никогда больше в груди Вари не будет трепещущего, будто закрытая в клетке птица, сердца, которое она будет бить, бить и бить, нелепо склеивать осколки и, стоя на коленях с мольбами о любви, жить дальше. Никогда больше Лена с наигранной серьёзностью не «украдёт» подопечную с уроков, зацеловывая в любом месте их школы. А потом гулять и прятаться, и любить так бессмысленно и по-настоящему, любить в подъездах, парках, автобусах, улицах, кроватях и магазинах. Любить, как лебеди, как в фильмах, как хотелось. Блять, как жизнь и это идиотское поступление могло отнять у них те чувства? Как возможно, что банальная разница в городах смогла разрушить их до самого основания без надежды на снова построенную любовь? Та невозможная взаимность и искра, медленно, но верно тянущиеся к длительным и здоровым отношениям просто исправилась, исчезла, стоило лишь какое-то время не наслаждаться телами, взглядами, жестами, голосами друг друга. — Ключ от кабинета другая завуч случайно домой утащила, — заметно нехотя отрываясь от Вари, проговорила учительница, не поднимая взгляда от пола. — Придётся в классе истории посидеть. Младшая равнодушно кивнула. Женщины сделали несколько шагов и зашли в класс с открытыми настежь окнами, освещённым бело-синим светом фонаря. «Найдите в себе смелость посмотреть мне в глаза, найдите в себе смелость поверить, найдите хотя бы свой разум», — будто вставляя в собственную грудь нож и не вынимая его, говорила сквозь себя девушка, с неподдельной злостью смотря на свою бывшую зависимость. Именно зависимость, а не любовь. Любовь, перестав быть болезненной, вспоминается и отдаётся внутри лишь нежностью, тягой к ушедшим моментам и редкой грустью. А зависимость, как жара в городе, душит тебя, пока ты валяешься на раскалённом асфальте. Ее уродливое лицо с неизменной ухмылкой скрыто под платком, который вскоре окажется на твоей шее, застав с наполненными кровью глазами ненавидеть и злиться, а потом и самостоятельно убивать то, без чего раньше невозможно было представить свою жизнь. Учительница прикрыла дверь, а Рубцова, разглядывая выцветшие плакаты с историческими личностями, прошагала к широкому подоконнику и присела на него, спиной прижавшись к единственному закрытому окну. Елена подошла, стараясь сократить дистанцию, которая неоправданно возросла между ними. — Варюша, золото моё… Словно током ударила. Когда в последний раз этот голос, шелестя ласковыми листьям яблони называл её так? — Я так скучала, ты совсем пропала. — Простите, Елена Юрьевна, — капли за окопном слегка приглушал её слова. — сначала институт, потом телефон поменяла, дальше диплом, а потом жизнь закружилась. — Вижу, солнышко. Солнышко — рёбра проткнули миллионы иголок. Рубцова лишь тактично промолчала. Не признается же она в лицо, что лишь была очарована? Что всё прошедшее имеет свойство забываться, а потом и вовсе превращаться в бледную дымку на фоне других, более ярких воспоминаний. — Очень радовалась за тебя, когда узнала, что ты достигла таких высот. Хотя, впрочем, я знала, что тебя ждёт именно такой успех. — Спасибо, Елена Юрьевна. Всё, чтобы не разочаровать вас, — Рубцова хихикнула, Морозова ответила ей ответной усмешкой. — И меня мучал вопрос… Скажи, ты не забросила свои стихи? Хоть и о боли, они у тебя были просто невозможными. Вот же сука, по самому больному. — Нет. Сначала не было времени, потом и талант растерялся, а сейчас понимаю, что это были импульсивные порывы моей юности. Варя с скрытым садистским наслаждением наблюдала, как лицо Морозовой заметно грустнело, как из глубин морщин сочилась боль и разочарование. Мерзко, неправильно и подло было буквально разбивать её, но после игры, которая прекратилась лишь по разрыву связи, она считала, что имеет на это полное право. Господи, ну сколько же в этой женщине нежности, совершенства и любви? И сколько терпения, чтобы до сих пор не отпустить свою маленькую, податливую девочку, готовую разбиться на осколки, но сделать всё для своей учительницы? А главное, - сколько в ней наивности, если она до сих пор честно и искренне лелеет в себе образ ученицы со светлыми косичками-колосками, надеясь, что она вернётся к ней такой же, лишь чуть изменившись в лице? — Я, вообще, с дороги домой даже не заезжала. Решила быстро документы в школу занести и убежать, — напущено скучающе проговорила Варвара, доставая из сумки папку. Девушка бросила бумаги и букет, с которого на пол тут же упало несколько цветков рядом с чужой рукой на подоконник и, даже не попрощавшись, спрыгнула с него, уже сделав несколько шагов к выходу. Её одёрнули тонкие короткие пальчики, до больного крепко сцепившие её, - когда-то изрезанное из-за этой самой ладони, - запястье. Рубцова развернула голову, снисходительно смотря сквозь плечо. Этот просяще-умоляющий взгляд о поцелуе. О далеко не первом, но явно тем, что должен был стать последним. Пусть ненависть за прошедшую игру с собственной влюблённостью ещё не остыла, оставшись в состоянии лавы, Варя не смела отказать в просьбе, - для неё это было самым ярким проявлением нечеловечности. Но Варя знавала, что пришла сделать больно. Что пришла не залечить собственные и чужие раны заживляющей мазью своих ласковых слов, а достать скелетов из шкафа, напомнить о причинённом раньше вреде. Ведь, в переменах между переглядками, «случайными» касаниями и «искренностью», Елена откровенно играла со своей подопечной. Даже нельзя подобрать лучшего слова, чтобы объяснить это, пусть не постоянное, но всё же отношение. Когда старшей надоедала излишняя привязанность, она просто выключала свои чувства, которые вряд ли и были. Рубцова до сих пор не знает, просто ли ей становилось скучно, или психологические проблемы действительно давили на неё, вынуждая так жестоко поступать. Игнорирование, пустота и агрессия могли продолжаться даже несколько месяцев. И если в классе девятом к этому было возможно привыкнуть, воспринимая как подкинутое испытание судьбы, то в двенадцать лет Варвара чувствовала себя разорванным собаками и брошенным на помойке котёнком. Но зависимость от этой женщины, чью неидеальность она смогла признать только повзрослев, тянула её к ней, то есть - ко дну. Ученица думала, что так и надо, что так и любят, что не бывает по-другому. Поэтому сейчас в ней нет ни жалости, ни сострадания, ни даже частички тех чувств. — Варюша, — слабо начала женщина Елена, чуть ослабив хватку, и это сыграло младшей на руку, - она моментально высвободилась из физических и в то же время из моральных оков. — Доброй ночи, Елена Юрьевна, — не сдерживая паршивой улыбки, видя уже покатившуюся по сухой щеке слезу, тихим, монотонным и ледяным голосом проговорила девушка и, больше даже не пытаясь вразумить себе весь ужас своего поведения, ушла, оставив открытым дверной проём. Подходя к двери их рекреации, Варвара приостановилась, слыша приглушённые шумом так и незакончившегося дождя и расстоянием рыдания Морозовой. Совесть даже на секунду не промелькнула в ней, - лишь искрящаяся удовлетворённая жажда мести. Они обе знают и, может, даже принимают, что всё прошедшее - одна большая ошибка юности, над которой лишь можно посмеяться, а затем забыть, только иногда пролистывая эту страничку с ностальгической улыбкой. Варя смирилась и позволила себе, сделав так же больно в ответ, отпустить ту влюблённость, раньше бывшей для неё, как доза - хочется умереть, пока не примешь. А Лена больше никогда не отпустит. Никогда не разлюбит. Лена никогда не сорвёт гроздь сирени, ведь это невыносимо больно напоминало бы о её главной, неисправленной ошибке.