Спи, родной

«Дорогой Миша, не знаю, дойдет ли до тебя мое письмо когда-нибудь. Зачем я пишу тебе каждый раз, даже понимая, что ты его не прочтешь? Глупо, наверное… Прошло уже три года, я все еще жду, когда ты придешь. Город почти уничтожен, и я уже потерял надежду на освобождение. Знаешь, что помогает мне продолжать жить, несмотря ни на что? Ты, Миша, и мысли о тебе… Иногда я представляю, что ты придешь и скажешь, что этот кошмар закончился, что все это было лишь дурным сном… Пишу тебе, а сам плачу… Ты можешь не верить, но я очень скучаю, Миш. Скучаю по тебе прежнему… Я не знаю, найду ли силы когда-нибудь сказать тебе это в глаза. Не уверен даже, что доживу до конца блокады, — в этом месте текст был мутным и расплывшимся, как будто на бумагу упала крупная капля. — Навеки твой, Саша.» Это было последнее письмо написанное Романовым за время блокады. В углу была аккуратно выведена дата: «11 января 1944». Александр так и не смог отправить его — не было времени, ведь все силы уходили на то, чтобы работать. Он предпочел не отсиживаться в стороне, а встать наравне с горожанами у станка, помогая фронту хоть так. Ему было больно видеть, как рушится родной город, но сделать больше было не в его силах. Саша иногда просыпался ночью от боли, пронзившей тело, и до рассвета наблюдал в окно, как горят вдалеке очередные здания… Последние месяцы Романову кажется, что каждый день для Ленинграда может стать последним, но вот утром город будит не стук метронома, а зычный голос диктора. Едва проснувшийся Саша, с трудом выпутавшись из-под потертого пальто, которым укрывался, услышал только окончание фразы: «Блокада Ленинграда прорвана». « Спасены», — только и успел подумать Саша, прежде, чем сознание покинуло его. Такое случалось уже не первый и даже не второй раз, но Романов стойко не обращал на это внимания. Прошло уже больше полувека, и вот Саша снова держит в руках это злополучное письмо. По щекам против воли начинают катиться слезы, а память услужливо воскрешает страшные картины военного времени. Он почти научился жить с этими воспоминаниями. Почти. Сколько раз он уже просыпался от кошмаров? Сколько раз с ужасом смотрел на последний кусок хлеба, даже зная, что вечером купит еще? Сколько раз он дрожал, слыша немецкую речь? Саша почти в порядке, он уверен. Миша с этим утверждением почему-то не согласен… Он, конечно не помнил, что именно происходило в двадцатом веке, но далеко не дурак. Московский давно уже выведал у других городов подробности их с Сашей взаимоотношений за упомянутое время и сделал вполне верные выводы, а именно: он поступал с Сашей настолько мерзко и отвратительно, что тот даже рассказывать не стал… И, глядя, как Питер в очередной раз дернулся от его прикосновения, понял, что нужно что-то делать. Миша шаг за шагом возвращал его доверие, о любви тогда не шло и речи. Москва, наверное, никогда не забудет того ужаса, который испытал, узнав о подоплеке жизни Шуры Думского. Да, двадцатый век потрепал всех, но Сашу, пожалуй, сильнее всего. — Саш, ты дома? — доносится знакомый голос из прихожей, и Романов отгоняет непрошенные воспоминания. — Да, Миш, я здесь, — отзывается он, все еще сжимая пальцами письмо. Только сейчас Саша замечает, что мокрых пятен стало больше. — Все хорошо? — обеспокоенно спрашивает он, присев перед умастившимся на краю кресла Питером. — Да, все в порядке, — слабо улыбается Саша, но глаза предательски щиплет от слез. Он прикрывает глаза, пытаясь смахнуть слезы, что не укрывается от внимательного взгляда голубых глаз. — Снова блокада? — аккуратно забирая из его рук помятый лист, догадывается Миша и тут же осекается: — Прости…. Саша вдруг мягко соскальзывает с кресла на пол и обнимает застывшего Московского, утыкаясь лбом в чужое плечо. Бормочет глухо что-то бессвязное, чувствуя, как ладони Москвы накрывают его спину, и мелко дрожит. Миша ничего не говорит, понимая, что ему это просто необходимо, только тихо скользит рукой по напряженным мышцам, успокаивая. И Саша постепенно расслабляется под ненавязчивой лаской, затихая, а Миша мысленно ликует, что хоть с боязнью Питером его рук удалось справиться. И эта маленькая победа заставляет его поверить, что они справятся… — Миш, я… — всхлипывает Романов, повернув голову и опалив шею Москвы горячим дыханием. — я так устал… — Тшш, я знаю, — успокаивающе шепчет Московский и зарывается пальцами в каштановые кудри Романова, мягко перебирая их. — Я рядом, все хорошо… — Спасибо тебе, — Саша улыбается уголками губ и сильнее прижимается к Московскому, греясь в его объятиях. Романов умиротворенно вздыхает и закрывает глаза, вдыхая запах любимого одеколона Миши. — Можно? — нарушает уютную тишину Москва, протягивая руку к оставленному неподалеку письму. Саша только кивает, боится, что голос его подведет. Он, конечно, доверяет Мише, но еще свежи в памяти воспоминания о времени, когда глаза его были алыми. Пока Московский читает, Романов из-под прикрытых ресниц наблюдает за его реакцией: вот он весь напрягся, наверное, читает про разрушения, и вот тепло улыбнулся… — О боже, -выдыхает Миша, дочитав и переводит взгляд на Сашу, в голубых глазах отражается ужас: слышать других — это одно, а видеть реальное доказательство — совершенно другое. Саша всегда ревностно оберегал от Миши кусочки своего прошлого, пряча их от внимательных глаз. — Что же тебе пришлось пережить, родной… Я должен был быть рядом… — Миш, -неуверенно начинает Саша, они никогда не заговаривали на эту тему. — Главное, сейчас ты рядом… Мне этого достаточно… Да и не можем мы уже этого изменить. — Наверное, ты прав, — с сожалением соглашается Миша, и невесомо касается губами Сашиного виска, а тот в ответ обвивает руками шею Московского. — Спасибо, родной… За то, что дал мне еще один шанс… Они сидят в уютной тишине, думая каждый о своем. Миша не знает, сколько прошло времени, может, час, а может, и два. Он вырывается из мыслей, только когда дыхание Романова становится глубже и размереннее, свидетельствуя, что утомленный переживаниями Питер наконец-то провалился в сон. Москва аккуратно выпутывается из Сашиных объятий, поднимаясь с холодного пола, и мягко подхватывает его на руки. Романов пытается вяло сопротивляться, но перестает возражать, когда его опускают на мягкую кровать. Он чувствует, как Московский накрывает его пледом, а после устраивается рядом, обвивая Сашу руками поперек груди и прижимая к себе. — Спи, родной, — тепло добавляет Миша, утыкаясь носом в его волосы. — Спокойных снов…