Лягушка

— На тебя жалуются уже все! Все, юная леди! — мать схлопнула веер, видимо, решив поиграть в высший свет. Отец не показывал лица из-за газеты, но прислушивался и следил глазами за происходящим, когда мать отворачивалась от него. Не столько из интереса, сколько из желания не дать конфликту разгореться. — Да, матушка, — Ханджи вздохнула преувеличенно печально; как мать и любит, чтобы раскаяние виделось в каждом, даже самом маленьком жесте; и закатила глаза, уличив момент, когда мать снова спрячется за веером. — Моё поведение неприемлемо. Отец тоже закатил глаза. Ханджи хихикнула. Мать гневно воззрилась на неё и ощутимо стукнула веером по макушке. Ханджи всегда была своевольной. Она делала что хотела, когда хотела и как хотела. Ребёнок, не поддающийся ни воспитанию, ни дрессировке. Не девочка, а лягушка. Подобные речи от матери были ежевечерними, ежедневными и даже ежеутренними. Папа на это обычно пожимал плечами. Он находил в Ханджи образ исследовательницы и не был увлечён этой показной аристократичностью. Деньги, пускай и не большие, у семьи были, а кровь — нет. Селена Зое является дочкой бастарда ныне уже прекратившейся семьи Баумейстеров, и на этом вся фамилия заканчивается. — Николя, разберись с ней! — и Ханджи, и отец мгновенно перевели взгляды на мать. — Если она не понимает слова, то эту бесовку нужно высечь! — Любовь моя, мне кажется, что вы на эмоциях перегибаете палку, — папа лениво свернул газету. — Ханс всего лишь ребёнок, она играет. Мать вскинула подбородок. Шипящим тоном начала перечислять папе последние выходки за неделю. И начала она с «болтала за завтраком в понедельник». Эта сумасшедшая женщина записывает что ли? — Матушка, вы же тоже разговаривали, — Ханджи почти ненамеренно продлила масла в огонь. Если нельзя избежать неприятной ситуации, нужно извлечь из неё всё возможное удовольствие. Пусть мать злится. Сама же потом и сляжет с нервной болезнью. И вины Ханджи в этом не будет, нечего было так изводиться. — Поднимайся в свою комнату, дерзкая девчонка! Ханджи собралась уже было ответить на это чем-то по-настоящему дерзким, но отец мягким жестом указал ей на дверь и кивнул. Ладно. Раз папа сам хочет разобраться, пускай разбирается. А у Ханс есть дела и поинтереснее. Она поднималась медленно, мысленно проговаривая номер каждой ступени. На последней, двадцать восьмой, Ханджи топнула ногой и стёрла с лица злую слезу. Как несправедливо! Почему мать такая истеричка?! Ханджи вошла в свою комнату, чуть не запнувшись сначала о порог, а потом и о валяющуюся на полу толстую энциклопедию. Едва удержалась, чтобы не пнуть книгу. Ханджи упала на кровать, подползла к углу и села, поджав колени. Просидела она так недолго. Отец, дважды постучав, вошёл в комнату, не дожидаясь ответа. Ханджи покосилась на отца. Взгляд её приобрёл необычайную воинственность — в руках у отца был ремень. — Ханджи, я против этого, — он помахал ремнем, привлекая к нему внимание. — Но в одном я склонен согласиться с твоей мамой: избивать сына госпожи Ваутерс было лишним. Такой поступок заслуживает наказания. — Он идиот! Он же тупой, как пробка, он получил по заслугам! Отец выдохнул, словно ему предстояло приступить к скучной многочасовой работе. И продолжил тем же флегматичным тоном: — Я даже знать не хочу, за что ты побила его в этот раз. Но ты сломала ему нос, а это недопустимо. — Но он…! — Ханджи. Ханджи поникла. Несправедливость ситуации ударила по ней пыльным мешком. Придурок Тод Ваутерс постоянно насмехается над ней, над её семьёй, над её увлечениями. Она подслушала, как он обсуждает со своими глупыми приятелями, как Тод хочет устроить ей тёмную. Ханджи всего лишь опередила его, показала, что больше не намерена терпеть эти мерзости. — Заголяйся и ложись на кровать. Ханджи вздёрнула подбородок, но спорить или сопротивляться не стала. Иначе ей в этом доме вообще жизни не будет: мать и без того раздражает своими визгами, так и отец будет бесконечно доставать нравоучениями. Пусть лучше сейчас остынет сразу, чем будет мучить её бедную голову ещё непонятно сколько месяцев или лет. Может, сбежать? Ханджи исполнила отцовскую волю. Заметила, что лежание с голым задом в ожидании порки настраивает на философский лад. Если папаша так любит болтать о всяких справдливостях и благодетелях — пусть болтает сейчас. Может, и о порке забудет. Она облизнула обветренные губы. Солёный привкус остался на языке — сама не обратила внимания, как слёзы потекли из глаз. Мерзость. Но папаша болтать не желал. Это обозначил свист и следующий за ним всплеск боли на ягодицах. Ханджи вздрогнула и ударила кулаком по матрасу, мысленно прикидывая, может ли она сбежать или как-то прекратить эту пытку. Боль, подобно кислоте, разъедала кожу, расшатывала нервы. Низкая устойчивость к боли, удар за ударом, напоминала, почему Ханджи так презирает этот дом, эту семейку. Хоть рукав был весь мокрый от слез, Ханджи молчала. Гордо, упрямо молчала, невербально говоря папаше, что ей плевать на все его действия. Но и это закончилось. Отец ещё некоторое время стоял рядом. Потянулся было рукою потрепать Ханс по голове, но отпрянул и вышел, оставив её наедине с её горем. А она поняла в этот момент: она никогда не будет, как её родители. Никогда не будет бесполезной, не будет истеричной, не будет такой бессмысленной.