Демон, от которого я млел.

Будь моя воля, я бы стёр потребность в сне в агатовую золу,однако лишь в объятиях Морфея я горько уповаю на встречу с тобой, мой милый Итто. Ты так безрассуден и непорочен, что порой до волн мурашек страшно всякий раз находиться подле тебя. Созданный тобою мир непостижим и неведом для чужих очей, но правда в том,что он душевно прост, чем и прекрасен. Ты считаешь меня своим верным другом,но, к горькому сожалению, я не верен даже самому себе. Я не хочу разбить твоё доброе сердце своим ящиком Пандоры, я не смогу взглянуть на тебя, если увижу в твоих жизнерадостных глазах бездолье и злополучье, особенно, если причина твоих горестей - я. Лишь ты сможешь унять острую боль в моей душе, но я не позволю тебе об этом знать. Никому не позволю.Ты можешь не тревожиться об этом, я закопаю голыми руками свои чувства глубоко под могильную, сырую землю, пусть её поглотят черви, пусть моя безмерная любовь к тебе почернеет и сгинет с мира сего! *** Я тяжело и измученно вдыхаю по-морозному колючий воздух, что застревает в лёгких, не давая ни малейшего шанса на хоть какое-то движение.Режущие эфиры безжалостно терзают оголённые пальцы рук, заставляя те жалко сжиматься в скудных попытках согреться, и трескаться, будто поленья в большом осеннем кострище. Зимний мороз умиротворял, казалось, что я слышу хрупкое падение снежинок и звон замёрзшей рябины. Это непоколебимое спокойствие прервал зловещий янтарно-обжигающий взгляд в снежной вуали.Но в этой мучительной для этого существа злобе, я смог разглядеть глубинно засевшую обиду. И обида эта была более, чем справедлива, потому я не имею права на возражение. Через пару кротких мгновений, я, без своего привычного кимоно, а лишь в, по-смешному тонкой, рубашке и белоснежных брюках,сливаясь с зимними красотами, стою возле сего одичавшего мохнатого зверя, ласкаю его из последних сил,крепко обнимаю и изнеженной заботой целую в раны, что устрашающе зияли.И я являлся первопричиной этих ран. «Знаю, знаю! Мне нет прощения, но я молю тебя о нём. Ты мной любим, терпим и ценен, а я был глуп, смешон и несомненен ». Каждое приглаживание по щетинистой шерсти придавало тебе человеческий облик. И пусть гулкий рык отдавался протяжным эхом в моих ушах,пусть ты до крови кусался в томном сопротивлении..я ни на секунду не задумывался о том, чтобы остановиться. И вот, наконец, я уже глажу по щеке не безобразного багрового демона, а до боли родное лицо. Твои пленительные глаза обращали свой усталый взор на меня: морального подлеца и лгуна.Но ты всё ещё смотрел так искренне по-доброму, что от этого становилось не по себе. После длительного безмолвия я робко спрашиваю о том, могу ли я тебя поцеловать. И ты отвечаешь мне тихим согласием. Я с дрожью подношу свои уста к твоим, жадно целую, так глупо и беспорядочно, что ледяную гладь прервал стук зубов. Сколько мы простояли в гробовой тишине, наслаждаясь друг другом?Час?Два?Пока наконец ты не сказал, что прощаешь меня. Простил несмотря на то, что я годами поддавался мнимому бессердечию. Простил несмотря на то, что я душевно мучал, истощал, увечивал и подтачивал тебя. Но прощу ли я себя? Никогда.