Драгоценность

Он намного красивее, когда молчит. Намного красивее, когда смотрит прямо в глаза. Его взгляд такой яркий, но такой скорбящий. Он скучает, но не позволяет остальным видеть этого. Он каждый раз прячет свой взор от других, прикрывая глаза и надломленно улыбаясь. У него нет проблем. Проблемы у остальных, но не у него. Он — не часть всеобщего горя. По крайней мере, он пытается сделать вид, что это так. Но Дотторе видит слишком много, даже когда ему не позволяют смотреть. Даже когда прекрасные очки скрывают глаза его маленькой драгоценности, он всё равно видит то, насколько эта драгоценность несовершенна. И как же Панталоне глуп, полагая, что это его портит. Нет. Несовершенным он выглядит даже лучше. Сегодня Панталоне смотрит. На нём нет повязки, с которой он так любит играть, лишь очки, цепочки которые раскачиваются при каждом его шаге. Он — глава не одного банка. Он — глава всего. Он почти владеет всем миром, осталось только купить его. И у него хватит денег. Но каждый раз, этот невозможно состоятельный и умный человек находит себя в грязной тесной комнате совершенно безумного хирурга. Панталоне часто приходит после операций, когда Дотторе снимает с себя перчатки и лениво роняет их в боченку с водой, в то время как его очередной «эксперимент» бьётся в конвульсиях с плотно завязанным ртом. Дотторе ненавидит шум. И ненавидит, когда его драгоценность кто-то пытается присвоить. Но сегодня у него нет сил ненавидеть. Сегодня бедный пациент кричит, умоляет остановиться, но инъекция предсказуемо побеждает, усыпляя бедолагу. Панталоне наблюдает за этим жалким зрелищем. За тем, как грустен вид его доктора. — Ты не можешь столько работать, Дотторе. — произносит мужчина, прямо в спину своего напарника, но слышит лишь презрительный смешок. — А ты не можешь столько улыбаться. — Я не улыбаюсь. Дотторе, словно не веря, оборачивается, отрывая взгляд от всё ещё горячего трупа. — Значит врёшь. — фыркает доктор, подходя ближе. Панталоне красив. Даже здесь, в этом до неприличного ужасном месте, он красив. Он тот, кто украшает одежду. Дотторе же украшает шрамы. На его лице они смотрятся так подходяще и правильно, что это почти ужасает. — Ты всегда либо улыбаешься, либо врёшь. — Но не тебе. — легко парирует, отрицает очевидное банкир. Пару шагов навстречу и его руки уже на плечах, приглаживают белоснежную рубашку Дотторе. — Мне действительно жаль, что её больше нет с нами, но… Тебя это беспокоит больше. Беспокоит её смерть. — Меня беспокоят живые, а не мёртвые, Панталоне. — недовольно отвечает врач, борясь с желанием убрать чужие руки с плеч. Он ненавидит, когда прикосновения Панталоне такие тёплые и заботливые. Когда они ему так нравятся. — Ничего кроме. Когда мы найдём его, я вырву мальцу сердце. Живьём. — Нет. Этого не будет. Царица сама его покарает. И, поверь, это будет достойное наказание. — отрезает Панталоне. Дотторе не имеет права на месть. Каждый из Предвестников должен быть холоден и сдержан. Иначе как тогда они должны побеждать, если всё, что ведёт ими — слепое желание заставить виновных отвечать за грехи? — Через некоторые вещи нужно переступить. Ты прекрасно знаешь, что это значит. И ты умеешь это делать. Поэтому… Я просто не понимаю, почему ты не можешь поступить так же с этим предателем. Дотторе кривиться, чувствуя, как одна рука медленно соприкасается с его щекой. До противного приятно. Но взгляд Панталоне отчего-то меняется. Он хмурится, будто пытается что-то вспомнить, а потом наоборот, поднимает брови вверх. — Ох. Тебя беспокоит, что нас становится меньше. — вдруг произносит мужчина. В его глазах читается понимание и сожаление одновременно. Он прекрасно знает это неправильное чувство. И как сильно оно тяготит сердце, как больно царапает изнутри. — Такова доля Предвестников, Дотторе. Каждый из нас должен быть готов умереть за благую цель. Но то, что мы постепенно уходим, это не значит, что надежды себя не оправдают. Царица добьется своего. Нашими руками или нет — это не имеет значения. Ты ведь понимаешь это, правда? Дотторе кивает. Да. Он понимает. Понимает то, о чём говорит Панталоне, но с каждым днём, это знание понимает всё тяжелее и тяжелее. — Тарталья отдаляется. Ему важна семья и любовь, а не идея. Скарамучча сбежал. Он предал идею. Розалина… — Доктор задумчиво вздыхает. — В их уход я верил меньше всего. Даже тебя я подозревал многим больше, чем их. Панталоне мягко смеётся, в ответ на эти слова, но смешного в ситуации мало. — Тарталья слишком юный, чтобы понимать все тонкости своего положения. А Скарамучча… Он всегда был таким. Всегда слишком крепко держался за своё прошлое. Как и Розалина. — отвечает мужчина так, словно это всегда было очевидно. Так, словно об этом знали все, кроме Дотторе. — Что же до меня… Статус Предвестника дал мне всё, о чём я мечтал. И с моей стороны, покидать нашу дружную семью, было бы совсем нецеломудрено. Я ведь знаю, что таких как мы не оставляют в живых. Предвестники не уходят на пенсию — они либо умирают в битве, либо умирают в ссылке. И ты хорошо знаешь об этом. — Я не хочу, чтобы ты умирал. — внезапно отзывается Дотторе. Выражение Панталоне становится таким умилительно-удивлённым, что в любой другой момент, доктор бы улыбнулся. Но сейчас он только убирает чужую руку со своей щеки и мягко её целует. — Ты единственный, кого я хочу видеть рядом. Единственный, кого я не хочу усовершенствовать. Даже со всеми твоими недостатками… Ты слишком идеальный для меня. — Мне стоит воспринимать это как комплимент, Дотторе? — воодушевленно хохочет банкир, невинно прикрывая глаза. — Я тронут. Действительно тронут тобой. Знаешь, такое довольно не часто можно услышать от тебя и– — Заткнись. Хотя бы на пару минут. Просто заткнись. — раздражённо рявкает Дотторе, опуская ладони на чужие бёдра. — Иначе я забуду о том, что сказал только что. Панталоне красив. Особенно, когда молчит и смотрит прямо в глаза. Когда он так спокоен и безмятежен, будто не застал бурю. Это дарит Дотторе особое, но очень обманчивое чувство безопасности. Словно с ними всё будет хорошо. Словно они совершенно не больны. Словно эта болезнь не убьет их в один до ужасного прекрасный день. Словно они заслуживают быть любимыми. И всё же, это чувство не похоже на любовь. Предвестники не умеют любить, а те, кто утверждают, что вполне себе могут — врут. Любви не существует для воинов и убийц. Панталоне не воин и не убийца, но он не понимает концепцию этого глупого чувства. Однако… Это совершенно не мешает потянуться к Дотторе за поцелуем. Кусающим, глубоким и трепетным поцелуем. Он закрывает глаза, растворяясь в этой ласке. Он пытается забыть, что потерял что-то важное. Пытается не думать, что за дверьми этой комнаты его ждут дела, а Дотторе — поиски. Поиски одного единственного предателя, который отказался от их общей идеи и использовал их. И это даже выходит. Каждый новый поцелуй расцветает в груди Панталоне красивыми ночными цветками. Он и сам напоминает цветок: его пальцы шипами врезаются в плечи Дотторе, а спина гнется, словно гибкий стебель. Красивая дорогая одежда его лепестки, скрывающие идеальное, лишённое шрамов тело. Такое уточнённое и красивое. Такое хрупкое. Дотторе хочет сорвать этот цветок. Хочет поместить его под красивую стеклянную крышку и наслаждаться его видом, пока бутон не завянет от нехватки воды и солнечного цвета. Он настойчиво хочет уничтожить эту красоту, в надежде, что ее больше никто не увидит. Даже этот остывший за его спиной труп. Нет. Эта драгоценность только для него. — Ты не посмеешь умереть, правда, Панталоне? — спрашивает мужчина, мягко снимая с банкира блузу. — Не посмею. — улыбается тот в ответ. — Ты всегда либо улыбаешься, либо врёшь. Что на этот раз? — На этот раз я улыбаюсь.