Веретено

— Дядюшка, здравствуй! А Одасаку здесь? — А, Дазай-кун, рад тебя видеть. Ты уж не мучай крепыша слишком сильно: представляешь, съел сразу две здоровых порции моего карри, а потом отнял у маленьких кровать! Устал, мол, полежу чутка, пока дети резвятся. — В самом деле так и сделал? Дазай рассмеялся. Внимательные люди, привыкшие к дежурным улыбкам-лезвиям Дазая, с удивлением видят, как меняется его поведение рядом с Одой. Незримо, неощутимо — призрачной вуалью нежности накрывает бледное мальчишеское лицо, улыбка на котором на самое мгновение начинает мерцать: теплеет, очерчивая едва приметные ямочки на щеках, но тут же пропадает. Чтобы никто не заметил. Чтобы никто не знал. Чтобы никто не мог отобрать Оду, способного лишь своим упоминанием хмурого мальчишку заставить улыбаться. По-настоящему. Карри дядюшки острый. Тот хохочет заливисто, когда Дазай просит такую же порцию, но всё никак не может осилить и трети. Горячо, сытно, тяжело. Острота была для Оды подобна уколу иглы: он говорил, что жар заставляет рассудок вспыхивать и гореть, пока сытый желудок притупляет бдительность. Съев пару ложек и беспомощно заныв, Дазай лишь ощутил невероятные страдания от остроты специй и пожалел обо всех своих грехах. Пробуя мир вокруг Оды, прикасаясь к его вещам, Дазай думал о том, что тот видит своими глазами. Что представляет после ужина, что говорит детям перед тем, как вероломно улечься на одну из кроватей. Дазай не мог читать Оду, как читает других людей. Будто листает книгу с тысячью пустых страниц — их можно заполнить чем-то своим, но нельзя увидеть, что в них было сокрыто изначально. Мир, непостижимый, неизведанный и чувственный, манил и гипнотизировал. Так сильно хотелось понять, так сильно хотелось познать… и прикоснуться. — Спасибо за ужин, дядюшка. Всю детскую залил багровый закат. Рассёк комнатушку алыми и пурпурными росчерками, затерялся между медными прядками на встрёпанной макушке Оды. Дазай тихой мышкой прокрался в комнату — ради этого он оставил на первом этаже свой тяжёлый плащ и снял ботинки. Он воровато оглянулся и бесшумно вздохнул с облегчением: в комнате был только дремлющий Ода. Тот согнулся в какой-то невероятной позе на детской кроватке, подобрал под себя колени и уложил щёку на плюшевого зайца Сакуры. Спокойствие его сна омрачали тени в нахмуренных бровях. Дазай видел издалека, с какой силой Ода сжал напряжённую челюсть. Эта привычка у них была взаимной. Кажется, это вредно для зубов. Дазай на пробу опустил ступню на ворсистый коврик — половицы не скрипят, шаг по-кошачьему летящий. Ему же на руку. Бесшумный шаг позволяет подобраться к спящему Оде поближе и осторожно присесть на корточки рядом с ним. На таком расстоянии Дазай ощущает тяжёлый запах табака, осевший шалью на вороте чужой рубашки. Он может видеть тёмные следы недосыпа, осевшие под опущенными и вздрагивающими время от времени ресницами. Когда Дазай тянет руку и невесомо касается скулы Оды, он чувствует под подушечками пальцев колющую щетину. Ему страшно представить, как сильно может понравиться покалывающая щекотка, если прижаться к щеке губами. На самое мгновение он даже тянется поближе, но быстро одёргивает себя, досадливо поджимает губы. Но позволяет себе скользнуть пальцами выше: легко-легко зарыться в киноварную медь волос Оды, подцепить мягкую прядку и накрутить её на самый кончик. Пламя заката, высекающее искры сквозь незашторенное окно, горело всё ярче на волосах Оды. Картина неописуемой красоты открывалась Дазаю. Он бесстыже и тоскливо любовался на беспокойно спящего Оду, глубоко внутри мечтая просто потеснить его и лечь рядом, зарыться носом в ворот рубашки и уснуть крепко-крепко. Рядом с ним. Без кошмаров и судороги в озябших ступнях. Ода тёплый и… — Карри. …совершенно непредсказуемый. Дазай в панике пискнул, встрепенулся и залился краснотой до самых ушей. Он не смог одёрнуть руку: на запястье легла большая и дьявольски горячая ладонь, сжала его совершенно не больно, но крепко. Тогда Ода медленно открыл глаза. Глубоко вздохнув, он моргнул пару раз и заметил, что на него глядит бездна. Мазутная и непроглядная тьма глаз Дазая смотрела на него внимательно и практически заинтересованно. Дазай тихий, как неприметный зверёк. И такой же смертоносный. Ода не услышал, как тот вошёл в комнату. И не почувствовал: рядом с этим мальчишкой все возможные чувства самосохранения теряли контроль и не могли противостоять ему. Дазай был опасен, но Ода привык, что опасность была рада его видеть. И никогда не кусалась. — Тебя выдал карри. Запах фирменных специй дядюшки я не смогу ни с чем перепутать. Дазай виновато вжал голову в плечи и как-то по-детски нахмурился — хотел быть тихим, но его выдал, чёрт возьми, запах! Он пробурчал недовольно: — Сам курит, а нюх как у ищейки. Нечестно. — Прости, Дазай, я не хотел тебя напугать. Ода мягко и спокойно опустил руку Дазая, но позволил себе незаметно пройтись по шероховатым бинтам кончиками пальцев. Новые, тугие — повязка свежая. Снова поранился?.. Для Оды само существование Дазая и его мысли были покрыты пеплом — под ним крылся изысканный витраж, но весь перебитый, потрескавшийся и исцветший. Манил его своим потусторонним блеском, но исчезал, едва он приближался сильнее положенного. Ода был загадкой для Дазая. А Дазай был загадкой для Оды. Именно поэтому Дазай сам перехватил его руку, сжал задумчиво их переплетающиеся пальцы и поднял взгляд. Кожа была Оды светлая, но чуточку оливковая — он много бегал под городским солнцем портового города. Сам же Дазай был бледнее смерти, кожа его была тонкой и сероватой. Ему самому было так проще рыскать по теням ночной Йокогамы. Ода был Солнцем. Дазай был Луной. Луна не будет светить без своего нежного Солнца. — Я… я соскучился. Можно мы полежим немного вместе? Не хочу в штаб. Дазай беспомощно посмотрел на сонного Оду, поднял их сцепленные руки и ткнулся в них носом. Хм, и вправду пахнут карри. Вот ведь. Ода кивнул, но промолчал. Он всегда действовал сразу. Поэтому и потянул тощего Дазая к себе, суховато, но ошеломительно нежно прижался губами к его виску и сгрёб по-медвежьи в объятия. Они действительно вдвоём поместились на невозможно маленькой кровати. Оде всегда необъяснимо хотелось обнимать Дазая. Сложно удержать себя в узде, когда маленькое, одинокое существо, нравом напоминающее то шкодливого котёнка, то потерянного щенка, жалось к тебе в поисках ласки. Поэтому Ода позволил запомнить себе этот момент. На самом деле, Дазай крайне редко показывал так много эмоций за раз. Если этот особенный момент случился, его нельзя было отпускать. То нежное и сладкое между ними могло сгореть до тла в любой момент. Ведь у них была ещё одна взаимная привычка: болезненно привязываться к приятным вещам.