Падение

Надежда истлела и расползлась клочьями к тому времени, когда Баки добавил на стену сорок четвёртую отметку. Надежда не могла перекрыть убогость состояния, до которого он скатился, или хоть сколько-то защитить от постоянного холода. Даже проторчав в камере больше месяца, он не притерпелся и не перестал ощущать исходящую от него вонь давно немытого тела. Волосы начинали лезть на глаза, щетина давно превратилась в неопрятную поросль. Звенящая лампочка, которая теперь никогда не выключалась, равнодушно высвечивала растущие в углах пятна плесени и грязь, скопившуюся под обломанными ногтями и на его голом теле. Изоляция в темноте, уже почти вытесненная из памяти новой пыткой, была мучительной, но, разменяв двадцать отметок под мигающим светом, он точно так же потерялся во времени. Закрыв глаза, он мог сбежать от сводящего с ума мерцания, но от звенящего комариного зудения лампочки было не скрыться, оно впивалось в голову без передышки. Прекрасно сознавая, что ровно этого и добивались, Баки всё же был, чёрт возьми, благодарен за то, что хоть одна его человеческая потребность как-то удовлетворялась. Лукин оставил очень ясное послание: всё всегда может стать ещё хуже. Могли лишить света, еды, воды, человеческого общества и даже могли нарушить его чувство времени, начав выдавать пайку как попало. И никто за тобой не придёт. Но сильнее нестихающего электрического зудения Баки мучила тревога из-за того, что Лукин ещё ничего не потребовал. Ублюдок дал понять, что хочет заставить Баки работать на его лавочку, но до сих пор не сделал свой ход. Спустя почти полтора месяца... верно? прозябания в этой подвальной дыре Баки уже почти хотел, чтобы Лукин покончил с молчанкой и наконец-то сделал хоть что-нибудь. Но тот даже не показывался после третьей отметки. Проклятье, им что, удалось заставить его захотеть снова увидеть ублюдка? Но Лукин был тут главным, и всё, что делала охрана, она делала по его приказу. Чтоб его приподняло и грохнуло, чем он там занят?! Сколько ещё Баки должен торчать тут и тонуть в грязи и всяческих домыслах? Ну хоть не пытают, хотят прежде выяснить мой чёртов цикл. Баки начал кружить по камере, пытаясь собрать расползающиеся мысли. Меня всё ещё проверяют и никуда не торопятся, чтоб их. Знают, как взаперти едет крыша… Полдела, ага? Ловко устроились: пытают, пальцем не шевеля. Меня не просто сунули куда подальше, нет… знали, куда пихать… И время тут на их стороне. Время. Постойте. А не пора ли уже?.. Последний раз его прижало девятнадцать отметок назад, а до этого цикл длился всего двадцать две. Наверняка уже прошло достаточно времени, чтобы новый приступ выглядел убедительно. Точно? Не будет ли подозрительно, если это начнётся немного раньше? Да и неизвестно, сможет ли он выждать ещё. Похоть уже переполнила сны и начала донимать днём наплывами жаркой маятной тяжести. Его изводили непрошеные фантазии о том, как охранники входят, хватают его и валяют до изнеможения. Когда они наведывались в действительности, тело не раз подводило его, неуместным стояком выдавая растущее вожделение, что приносило очередные насмешки. Да бля, уже точно прошло достаточно времени! У него осталось всего два, от силы три дня, пока не рвануло, и он ещё в состоянии сдерживаться. Если он прав, скоро смена. Готовясь, Баки опустился на пол клетки, уступая плотским желаниям. Мысли как магнитом потянуло к Стиву: он так скучал по нему! Всхлипнув, он позволил руке погладить член, воображая твёрдую надёжную Стивову руку. «Я всегда с тобой, Бак», — Баки представил Стивов шёпот на ухо, как горячие губы быстро и жадно вжимаются в угол челюсти, в шею, как зубы прихватывают кожу. Под хвостом защекотало выступившей влагой. Баки застонал погромче, надеясь, что за дверью его услышат. Пяти минут не прошло, как тяжёлая дверь со скрипом открылась. — Я слышал, у тебя теперь есть рога, Демон. Теперь кто козёл? — разнёсся по подвалу голос Козлова. Есть! Хорошо, что пришёл Козлов: Баки давно не видел этого конкретного мудака, и его повторное назначение говорило, что Лукин ожидал скорого наступления гона. Баки чувствовал, что жгучая ненависть к этому человеку придаст ему сил сосредоточиться, а то, что Козлов трахал его уже дважды (из тех раз, что запомнились. Боже, я навряд ли смогу опознать всех тех мужиков, которые натягивали меня, когда я очухался тут в первый раз), позволяло надеяться, что страхующий Козлова охранник будет не настолько настороже. Баки скривил рот в протяжном скулящем стоне, одновременно толкаясь бёдрами в воздух, чтобы его текущий стояк увидели наверняка, а сам почти зажмурился, наблюдая из-под ресниц и уповая, что охранники не заметят, что его глаза не залило чернотой. — Ого, вижу, соскучился? Ждал меня, чтобы я тебя трахнул? — Ублюдок явно обрадовался. Баки представил, как вонзает когти ему в шею. — Ne ranovato? — нерешительно спросил другой. На мгновение яростный острый страх захлестнул Баки с головой. Не слишком ли рано он сделал свой ход? — Уххнннн! — Баки замычал, изображая тяжёлую страсть, медленно выгибаясь и скользя кончиком хвоста по внутренней стороне ляжки. Боже, до чего я опустился: устроил блядское шоу для этих подлых уродов. — General skazal, chto vremya mozhet sokratit’sya, — пренебрежительно ответил Козлов, бренча связкой ключей. — Glyan’ na nego: on prosto podstilka. Nichego ne sdelaet, budet polzat’ i vyprashivat’ huy. I na sebya glyan’: elda shtany rvet. U skota techka. Этого хватило, чтобы заткнуть второго охранника, который суетливо приладил на лицо маску, пока Козлов гремел замком камеры. — Эй, Демон! А ну-ка посмотрим, какой новый подарок принесёт тебе мой хуй в этот раз! Второй ещё отстёгивал от пояса электрошоковую дубинку, когда засов с лязгом открылся. Баки взвился с пола быстрее, чем с губ Козлова сорвалось первое ругательство. Когти распороли шею ублюдка до того, как второй замахнулся дубинкой. Баки непроизвольно закрылся левой рукой. Разряд почти не пробил толстую шкуру, но всё равно его будто лягнул грёбаный мул — мышцы разом продёрнуло судорогой, зубы стиснулись в злобном оскале. Молодой охранник побелел под своей маской, когда Баки тяжело уставился на него. Неужели думали свалить его с ног этой палкой?! Да по сравнению с тем, как его жарили в Крайшберге, её разряд тянул разве что на щекотку. Взревев, Баки выбил дубинку, схватил гидровца за лицо и хрястнул головой о решётку. Тот без вскрика упал, оставив на прутьях пятно крови, чёрной в электрическом свете. Баки двигался быстро. За недели взаперти его разум успел зациклиться на комментариях Лукина насчёт камер: может, у местной Гидры имелась какая-то хитрость, чтобы незаметно рассовать их по подвалу. С отчаянной подозрительностью мысли закружились вокруг возможных тайников, взгляд заметался: замочные скважины, трещины в стенах, зловеще запертый шкаф — тысяча мест, и каждое могло выдать побег! Он подхватил выпавшие у Козлова ключи, бесшумно метнулся через подвал к запертой двери и дважды стукнул, как на его глазах делали уже почти сотню раз. — Uzhe? Ya dumal, u nego techka, — послышалось с другой стороны. Заскрипела отодвигаемая задвижка. — Poka net. Skoro. — хрипло выдал Баки на своём лучшем русском, и дверь распахнулась. Прошло всего несколько секунд, как охранники показались в подвале, и вот Баки снаружи, быстро дышащий, но готовый бежать, и ещё два трупа у ног. Разум едва успевал за действиями тела. Он нагнулся быстро проверить оружие: у обоих дротики со снотворным. Непонятно, почему в этот раз не патроны, но времени вникать нет. Путь свободен, нельзя мешкать. Вооружившись, он двинулся тем курсом, который день за днём выслушивал в приходах и уходах охраны. Коридоры были пусты, но он всё равно соблюдал предельную осторожность. Отсчитывая нужное количество шагов, пропустил несколько развилок, прежде чем повернуть вправо. Четыре двери по флангам и одна в конце коридора. Все просто помечены номерами, но самая дальняя, с нажимной скобой поперёк полотна, выглядела усиленной. Окей, Барнс, это похоже на лестницу, но, чёрт побери, я не клюну дважды на ту же приманку. Всё, что нужно, это подняться на первый этаж и найти окно. Выломать его сил хватит и съебаться уже отсюда. Он крадучись миновал коридор, опустился на колено у дальней двери и вслушался, что там, на возможном пути спасения. Ни дыхания. Ни бряцания оружия. Ни шарканья сапог. Никаких сигналов тревоги. Только далёкий хлопок двери где-то наверху. Если за ним впрямь следят камеры Лукина, тот уже знает, что Баки вырвался. Раскачиваться некогда. Баки собрался с духом и толкнул дверь — на пустую лестницу! Он поднимался, перепрыгивая две-три ступени за раз, на цыпочках, стараясь не шлёпать босыми ногами (и даже думать не хотел, куда спускается эта лестница дальше: он был уверен, что его держали в самом глубоком подвале!). Почему я до сих пор ни на кого не нарвался? Где охранники? Нехватка солдат? К чёрту вопросы, попусту потеряешь время! Просто беги быстро и беги тихо! Он рванул вверх, отмечая как проносятся номера «-2», «-1», «0», и затормозил на этаже с отметкой «1»: движение и дыхание. Так вот где они: слоняются там и поджидают. Баки обежал взглядом лестничную клетку: старая конструкция, толстые прутья перил и монолитный бетон без трещин. Лукину никак бы не удалось незаметно спрятать здесь даже самую крохотную камеру. Может, гидровцы его ждут, но могут и не знать, что он уже здесь. Он бесшумно взбежал ещё на два этажа. Судя по лестничным пролётам, высота каждого выходила не более восьми-десяти футов. Навряд ли они ожидали, что он сиганёт с третьего этажа, но после всего, что с ним сделали, он точно мог спрыгнуть с тридцати футов и после суметь идти. Баки замер у двери, прислушиваясь. Тишина. Хорошо. Он осторожно налёг на дверь и приоткрыл, стараясь не нашуметь. Не последовало ни криков, ни выстрелов, и он рискнул выглянуть. Его сердце запело: коридор справа заканчивался широким окном, через которое, господь свидетель, струился самый настоящий солнечный свет! Баки побежал к свету. Неважно, что там снаружи, неважно, как высоко падать: вот его шанс. Он разогнался, как только смог, чтобы его вынесло как можно дальше, перед самым ударом зажмурился и выбросил вперёд левый локоть с шипами. Стекло разлетелось. Краткий миг полёта в звоне осколков, и он начал падать, с порывом холодного воздуха обдало паникой: поезд — пропасть — только не снова!.. Когда он распахнул глаза, земля – белая! — была почти рядом, и он инстинктивно сгруппировался. Сухой рыхлый снег смягчил удар, Баки одним гладким перекатом вскочил на ноги, чтобы оценить обстановку. Снег, насколько хватало глаз, такое же белое, в рваных облаках, небо, и только на горизонте темнел силуэт плоской сопки. Обжигающий ледяной ветер налетал с воем, хлестал голое тело. Вдруг острая боль толкнула в правое плечо одновременно с сухим хлопком выстрела. Нет! Он крутнулся, вскидывая левую руку, но ещё три дротика вонзились в бок, заставив качнуться, и только тогда он заметил — слишком поздно — блики прицелов на крыше и в охранных вышках по краям здания. Но у главного входа транспорт! Баки стиснул зубы и потащился к снегоходу. Он не мог сдаться сейчас. Он оступался на каждом шагу, из последних сил пытаясь удержать себя от падения. До машины всего пятьдесят ярдов… Если б только добраться… Хлоп! Хлоп! Ещё два дротика ударили прямо в спину с такой силой, что он растянулся лицом вперёд, пропахав снег. Холод тут же сомкнул на нём зубы, как голодный пёс на куске мяса. «Ну же, Бак. Давай, вставай. Ты должен». Посвистывание ветра превратилось в уговаривающий голос. — Стив… — смазанно прошептал Баки мерцающей тонкой фигурке над ним. — Стив… В башке всё плывёт… — Ещё бы. У Томми Салливана, подлой крысы, был кирпич. Неслабо тебя достал, но второй раз не успел, потому что я приложил ему раньше. Крышкой мусорного бака. — Стив изобразил, как обеими руками ударяет чем-то плашмя перед собой. — Они смылись, но ты должен встать. Мама говорит, что если у тебя сотрясение, нельзя спать. Баки бесплодно боролся, руки и ноги казались такими тяжелыми, а всё вокруг таким белым… — Звиняй, Стив. Не могу двинуться… Худое лицо Стива озабоченно нахмурилось. — Бак, ты можешь. Ты должен встать. Нельзя сейчас спать. Он же так сказал, да? А почему зима?.. Была же весна… это… это... уже было. Веки Баки затрепетали, но тело ощущалось свинцовым. Странно рыхлые белые стены вокруг — снег, определила ещё бодрствующая часть разума, — были слишком высокими, а холод вцепился и не отпускал. Снег захрустел под смутными тенями, колышущимися вокруг него. — Стив… П-прсти… не-е… м-мгу… — Chto on bormochet? — Nasrat’. Boltaet vo sne. Что-то сдавило под мышками, и он почувствовал, как ногами бороздит снег. Тени потянулись за ним. — Ty uveren, on tochno togo? On udelal Kozlova s Vasil’evym. — Da. Posledniy raz s takoy dozy on stuh na shest’ chasov. Ya sam videl. Kogda ego privezli, nauchniki dolgo mudrili s krio i trankami. Hranili ego na polke, poka general gotovilsya. Баки отчаянно старался не дать мыслям рассыпаться или опять провалиться во времени. Это Гидра. Он всё ещё у них, а Стив где-то ещё, далеко… Собраться! Он не в отключке! Он не мог пошевелиться, еле соображал, но он в сознании и намерен в нём оставаться! Рыхлое под ним кончилось, что-то размеренно застучало… Сапоги… подкованные сапоги волокущих его по бетону. Вторая пара рук сгребла под колени, оторвав ноги от пола, и дальше его понесли. Коридор вокруг вращаясь клубился, как капли краски в стакане — как тогда, когда Стив рисовал у окна и макал кисти в воду… Собраться! Шесть часов: сказали, в последний раз, когда ему столько вкатили, его вырубило на шесть часов. Значит, изменения не закончились и он продолжает набирать силу. Пусть он провалился в этот раз, но в следующий… Использовать то, что они делают с ним, против них самих… сопротивляться! К слитному шагу идущих в ногу добавился звук ещё одной пары сапог. — Daleko ubezhal? Лукин. — Uspel tol’ko vybrat’sya iz zdaniya, tovarishch general. Dozornye srazu ostanovili ego. — Khorosho. Etogo — v kameru, vy oba, Kozlov i Vasil’ev — ko mne s otchetom. Budu vnedryat’ novyy protokol. — Tovarishch general… Kozlov s Vasil’evym, ih... Если бы Баки сейчас владел сейчас своим лицом, он бы злобно улыбнулся. — Oni vsye? — Лукин звучал удивленным. Хорошо. — Hm! Polozhim, u Kozlova byla durnaya manera stuchat’ po prut’yam kletki. Vasil’eva zhal’: on pokazal potentsial. Vprochem, nevazhno. Mne nuzhen polnyy otchet. — Est’, tovarishch general! — Vernite ego v kletku. Skoro nuzhda v ney otpadet. — Tak vy ulomali amerikashku? Какого хрена?.. — Moi dela s Ferbenksom ne vashego uma delo. Vypolnyayte. — Голос Лукина прозвучал резко. — Tak tochno, tovarishch general! Мир накренился, и в следующий миг Баки столкнулся с чем-то каменно-твёрдым. В нос шибануло медным запахом крови. Сквозь колышащуюся муть то проступали, то снова тонули в черноте стены уже знакомой камеры. Тела исчезли, но большие пятна крови остались напоминанием или, может, предупреждением оставшимся охранникам. Лежащий на полу Баки начал медленно осознавать чужое присутствие. Откуда-то сбоку слышалось размеренное дыхание. Баки перевёл плывущий взгляд: один из стульев оказался придвинут ближе к решётке, на нём восседал кто-то рослый плечистый. Вглядевшись, Баки различил сцепленные пальцы и почувствовал стальной взгляд. Лукин остался. Баки мог бы и дальше изображать бессознательное тело, укрепляя веру гидровцев в действенность… как сказал тот носильщик? «транки»?.. но это была первая за месяц возможность поговорить с главным говнюком. Грызло беспокойство, что Лукин уйдёт, как только произведёт инвентаризацию изменений своей «винтовки». Все силы ушли на то, чтобы приподняться на локте, суметь повернуть голову и впериться в Лукина. Тот едва заметно усмехнулся, как будто Баки ответил на какой-то вопрос. — Теперь вы понимаете: даже если освободитесь, идти вам некуда. — Д-да кого… И что, стоил этот урок жизней четырёх человек? — Баки ухитрился выговорить без запинки, задавив дрожь, грозившую выдать, насколько он ещё слаб. — Вы окупитесь со временем. Я считаю вас вложением, сержант Барнс. — Не играй на бирже в ближайшее время. — Баки скривился. — Всё шутите? Видимо, вам нужно ещё некоторое время подумать об отсутствии у вас выбора. — Можешь держать меня здесь сколько угодно, — Баки чувствовал, как с каждым словом гнев возвращает ему силы. — Я никогда не буду работать на тебя. — Никогда — это очень долго, сержант Барнс, а мы только начали. — Лукин легко поднялся, таким же чётким, выверенным движением отставил стул. — Что, и даже не отдубасишь меня, а, Лукин? Похоже, в прошлый раз тебе страх как понравилось. — Как и вам, мистер Барнс. Иногда обработка требует инструментов точнее кувалды. — Он направился к двери. Баки силой задавил слова, готовые вырваться, чтобы остановить Лукина. Из-за потребности в разговоре он и так уже многое выдал, и ради чего? Чтобы Лукин ещё над ним поиздевался? Проклятый идиот. У двери Лукин чуть сбавил шаг, давая Баки последнюю возможность заглотить наживку. Но когда Баки невероятным усилием воли смолчал, тот хмыкнул, открыл дверь и с насмешливым «спокойной ночи, сержант» выключил свет. Дверь с тяжёлым стуком захлопнулась. Оставшись один, скрытый темнотой, Баки сбросил маску бравады, бессильно распластавшись на бетоне. Напряжение, остатки химической дряни в венах измотали сильнее, чем он показывал, но пока он лежал, медленно отходя, внутри снова всколыхнулось возбуждение. Проклятье, он же почти позабыл, насколько близок к клятой горячке. Баки скривился в досаде: после такого фортеля у него будет в лучшем случае всего несколько дней, пока он вновь не начнёт умолять их его выебать. Погодите, а это что? Смутные полосы, чуть светлее окружающей черноты, казались шутками подводящего зрения. Баки прищурился, вглядываясь, и различил прутья камеры, а затем и трещины в бетоне перед собой. Губы дрогнули в улыбке: его возможности росли, и об этом-то Лукин и не знал.

***

Следующие несколько дней Баки маялся, не зная, что хуже: неуклонно нарастающее желание, понимание, чем оно кончится, когда он больше не сможет противиться, или зловещие строительные шумы, наполнившие объект. Может, это и не про его душу, но после слов Лукина о том, что скоро камера Баки не понадобится, воображение подкидывало догадки одну хуже другой — когда не зацикливалось на сценах, в которых Баки затыкают с обоих концов.

***

Одновременно с новой волной похоти он содрогнулся от холодного понимания, что в этот раз у него нет плана. Он держался, сколько мог, упорно цепляясь за гордость и непрочную надежду, что успеет что-то придумать, прежде чем горячка отнимет всякое соображение. Уже сейчас она донимала навязчивыми фантазиями, мешая составлять план. Единственным планом было выжить и придумать другой план. Стив бы хотел этого, да?

***

После сорок шестой отметки его накрыло в полную силу. Мир сузился до точки острой нужды, жажда сожрала все связные мысли. В этот раз тюремщики не стали рисковать, а Баки уже был согласен на всё. По крайней мере, его не заставили умолять. Вместо этого рявкнули приказ высунуть хвост сквозь прутья решётки. Когда он подчинился, рывок за хвост заставил его впечататься голой задницей в прутья, выбив громкий позорный скулёж. Охранник в маске держал его на прицеле с расстояния шести футов, пока второй «насыщал» через решётку, не выпуская из рук хвост. Баки ненавидел себя, что в тот момент даже не подумал бороться, вместо этого покорно подчиняясь приказам, лишь бы стонать и содрогаться от полноты, натянутости и жжения, заставляющего хотеть ещё и ещё, а после — от прилива живительной энергии оргазма. Едва охранник кончил, Баки отвалился и сполз на пол, переводя дух, но его даже не попытались подтащить назад к решётке для продолжения. И, хорошо, плохо ли, но от «кормления» одним-единственным оргазмом не было никакого отголоска удовольствия, который исказил бы его тело ещё сильнее, только трезвость и стыд. Баки ненавидел себя так же остро, как за тот первый раз, когда люди Лукина изнасиловали его на столе. Не имело значения, что в этот раз не было ни глумления, ни издёвок: его просто буднично выдрали, будто это была работа… проклятье, да так и было. — Хорошо. Слушаешься, и тебе вернут привилегии, — сказал охранник. Выходя, он не потушил свет, будто оставил деньги на тумбочке. Теперь это была его жизнь.