Падение

Когда охранники пришли забрать у него газету, Баки был готов драться. Неважно, что он уже на десять раз прочитал её от передовицы до мелкого шрифта рекламы: она была его. И он ещё не изверился, что где-то между строк не затаился кусочек информации о Стиве, который он просто пока не нашёл. Он навис над своей газетой как дикий кот с оскаленными клыками и хлещущим по бокам хвостом, но ублюдки не дали ему и шанса на честную драку, выпустив сквозь решётку шквал дротиков. Они пришли не за газетой. За ним.

***

Он очнулся, обмирая от ужаса, плашмя растянутый за запястья и лодыжки на чём-то твердом плоском. Снова та комната! Нет-нет-нет! Вытащите меня! Голова дёрнулась, глаза широко распахнулись: казённый белый, заводской коричневый, оружейный металл втекали друг в друга — Баки плыл в мешанине цветов, будто угодил в самую уродливую импрессионистскую мазню. Электричество в воздухе колко обожгло ноздри и подняло дыбом волоски на правой руке, но в нём не было того особого рваного визга синей энергии — вместо синего под равномерное гудение газового генератора слепил обычный желтоватый свет. Отчаянно борясь с дезориентацией, Баки почти чувствовал, как в крови сгорает химическая дрянь, и в голове проясняется. Смазанная круговерть растеклась отдельными цветами по своим местам, являя высокий потолок, круглые стены и двух скучающих солдат, мигом вскинувших винтовки, стоило ему приподнять голову. Он уже бывал здесь. Именно тут он впервые очнулся и обнаружил себя пленником Лукина. Но теперь это место уподобилось картинками прямиком из кошмаров. Вверх по стенам змеились толстые кабели, перекидывались на мостки второго яруса и сходились арками в воздухе высоко прямо над ним. Их скрепляли массивные стяжки с впечатанными знакомыми глифами, и ещё больше глифов теперь было выбито на бетонных стенах. Вывернув шею и скосив глаза, Баки рассмотрел на полу часть большого рунического круга, заключавшего стол, к которому он был привязан. Кафедра, притулившаяся в паре футов по левую руку, выглядела свистнутой из классной комнаты, но была задрапирована чёрным бархатом с вышитыми серебряными рунами и узорами. В отличие от того, что Баки видел раньше, это смахивало на реквизит театрального кружка, но даже так старая ракетная шахта приобрела пугающее сходство с ритуальными комнатами в Крайшберге и Праге. Вот и разгадка тайны строительных шумов, которые он слышал последние несколько дней, но почему снова?! Мало над ним поизгалялись? Заходящееся сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда он увидел, что вместо тяжёлых стальных кандалов его удерживают лёгкие наручники с искушающе тонкими цепями. Он не собирался рассусоливать о чужой оплошности. Не обращая внимания на встревожившихся охранников, Баки напрягся, натянув цепи, но руки превратились в переваренные спагетти, едва он попытался дёрнуть наручники, и тонкие звенья мелодично зазвенели, насмехаясь над его усилиями. Что за!.. Голова была ясной, и, он бы поспорил на все деньги, что транки уже выдохлись… и тут заметил на тонком металле замысловатые рунические значки. — Бля, да вы издеваетесь! — Он не хотел показать слабину, но истеричное раздражение прорвалось наружу злым растерянным вскриком. Нет-нет-нет, не может же это мистическое мумбо-юмбо удерживать его словно… демона? Зазвенев цепями, Баки бессильно замолотил скованными руками и ногами, наплевав, что выглядит как малолетка, закативший истерику. Охранники, помедлив, настороженно опустили винтовки. — Oni ego derzhat, — прошептал один другому, в удивлении сложив лоб гармошкой. — Poryadok. — доложил другой в рацию. Двери открылись, и Баки возненавидел себя за то облегчение, что испытал, увидев Фэрбенкса, а не Лукина. Старик направился к столу с Баки. — Ш-ш-ш, всё в порядке. Не нужно сопротивляться. — Фэрбенкс осторожно переступил меловые руны на полу. — Понимаю, ты напуган, но мы ведь ранее уже обсуждали, что тебя нужно стабилизировать. Это первый шаг. — Напуган? Твою мать, да я вне себя! Какого хуя тут происходит?! — рявкнул Баки, звякая цепями. — Знаю, прежние большие кандалы, вероятно, были неудобными. С помощью этих рунических связей тоже можно удерживать тебя — для твоей же безопасности, и для нашей, но при этом не причиняя тебе особых неудобств. Баки сузил глаза. — Ты и впрямь держишь меня за полного идиота, — выплюнул он. — Сам сказал, что все ваши с Дженигом ритуалы кончились пшиком. Да тебе просто захотелось посмотреть, удержат ли меня эти грёбаные руны. — Мы оба учимся, но это не умаляет правдивость моих слов. Однако признай, довольно занимательно, что эти символы имеют над тобой вполне материальную власть. Изменилась сама твоя природа, Джеймс. При испытании на добровольцах-охранниках тонкие звенья лопнули, как ожерелье из макарон, так что не обижайся на наших друзей за то, что они немного занервничали, когда ты пришёл в себя, — сказал Фэрбенкс с добродушным смешком, от которого Баки захотелось от души ему вмазать. Нет, Баки хотел услышать не это, что и дал понять своим хмурым видом. Он не чувствовал себя кем-то другим. Разве? Ни в мыслях, ни в грёбаном сердце. И всё же, эти символы высасывали силу из его конечностей, ну… магически. Потому что как-то знали, что он другой. Уже не человек. Что-то, что нужно сдерживать и управлять. Он даже не замечал, что начал хватать воздух короткими резкими вдохами, пока Фэрбенкс не похлопал его по человеческой руке. — Должно быть, сейчас мир кажется тебе ужасно сложным, Джеймс, но я надеюсь, что после этой процедуры, ритуала, ты найдёшь своё место. Н-да, прозвучало ни капельки не зловеще. Баки сглотнул. — Прекрати пороть чушь, Эллиот. Я понимаю, что ты льёшь мне в уши патоку. Чего не пойму, так это на кой вообще утруждаешься. — Тц. Сколько гнева. — Фэрбенкс покачал головой. — Ты — несвязанный демон. Неудивительно, что ты чувствуешь себя таким неприкаянным и измотанным. Если бы первоначальный ритуал Золы прошёл как положено, вероятно, сейчас нам не пришлось бы ничего делать, но, с другой стороны, с той же вероятностью ты мог бы стать просто ещё одним из множества его неудачных экспериментов. — Нужно сделать что? — нажал Баки. Плевать, что Фэрбенкс успешно подначивает его, и Баки ведётся. — Что означает это твоё «несвязанный»? — Мне нужно будет сделать ещё надрез, чтобы связать оборванную нить. — В руках Фэрбенкса появился стеклянисто поблёскивающий кривой чёрный нож, весь покрытый руническими насечками. От его вида Баки передёрнуло, сердце сжалось в предчувствии беды. Происходящее казалось каким-то неправильным. — Увы, на этот раз, боюсь, останется след. Но, к счастью для тебя, он не должен быть таким же большим или сложным как тот, вырезанный на твоей груди во время первоначального ритуала. В памяти всколыхнулось зыбкое воспоминание о сне или галлюцинации, или какой-то противоестественной смеси того и другого: чудовищная человеко-свинья с острыми копытами-серпами, полумесяц и бесконечная боль. Баки ощущал себя лягушкой на секционном столе. Хвост туго свернулся под ним от страха, дыхание перехватывало. Проклятье, что с ним такое? Ему не изменила выдержка, когда его избивали до полусмерти перед Лукиным, но когда Фэрбенкс вытащил этот треклятый нож, он понял, что готов обоссаться. — Элементарная пентаграмма, — отстранённо успокоил Фэрбенкс таким тоном, каким мог бы обсуждать танцевальные па, — но вот где… — Старик оценивающе ощупал его взглядом его, как кусок мяса… или незаконченную картину. — Ах, да, конечно. Твоя рука уже отражает твою суть. Соответствующая метка на ней не должна помешать твоей эффективности. — Это остановит превращение? — просипел Баки, с трудом разлепив склеившиеся губы. Господи, он настолько отчаялся, что искал поддержки у предателя? Фэрбенкс удивленно моргнул, прежде чем встретиться с ним взглядом. Сукин сын забыл, что я говорящий? — Это, так сказать, первый шаг. — Он изобразил на лице улыбку. Не, дело дрянь. Фэрбенкс обещал ему правду, и Баки пока ещё не подловил его на вранье, но этот гидровский сноб уже показал отменное владение искусством увёрток и полуправды. Баки всем поджимающимся нутром чуял, что назревает что-то плохое, но ни черта не мог с этим поделать. Фэрбенкс бережно достал из саквояжа книгу в красном кожаном переплёте, положил на кафедру, лизнул палец и начал перелистывать. Баки снова бессильно забился в оковах, но Фэрбенкс даже не поднял голову на звон. Часть Баки была готова умолять старика поскорей уже сделать то, что он там собирался. Остальные три четверти хотели вывернуться из кожи и оказаться где угодно, лишь бы подальше от этого стола. Стив, Стив, бля, сейчас самое время ворваться с кавалерией. — А-а, вот оно. Приступим. — Фэрбенкс благоговейно разгладил страницу. Вдохнул. Открыл рот, и… полился звук. В нём были слова, точно были: Баки видел, как губы Фэрбэнкса отчётливо выговаривают короткие резкие слоги, но уши Баки словно залило водой, превращающей слова не то в бормотание ручья, не то в зацикленное шипение доигравшей пластинки. Голову разом повело, стол под ним дрогнул и поехал, кожу закололо сотней иголочек, и каждый мускул в теле окостенел, словно у двухдневного трупа, оставленного на поле боя. Он смутно почувствовал, как волоски на шее и руке снова поднимаются дыбом, затем электрическое гудение машины умножилось, сплетаясь и сливаясь с непостижимым напевом в сводящий с ума оглушающий гул снаружи и внутри головы Баки. Он знал, что так будет, но в момент, когда нож опустился на его корявое демоническое плечо, оказался не готов. Эта рука выглядела сотворённой из кусков железной руды, а не из податливой человеческой плоти, и останавливала пули, но кривое чёрное лезвие без малейшего сопротивления рассекло прочную шкуру: она расходилась под ним так, словно боялась его. Там, где оно проходило, каждый нерв опаляло жгучей агонией, но Баки не смог закричать. Челюсти намертво заклинило в оскале черепа, из зажмуренных глаз к вискам хлынули горячие слёзы. Тошнотворное ощущение горячих ручейков, сбегающих по плечу и собирающихся в бороздках шкуры, убедило, что рука кровоточит на самом деле. Фэрбенкс, не прерывая напев, вёл лезвием мучительно медленно, прорезая каждую линию с неумолимой тщательностью хирурга. Наконец — наконец-то! — он замолчал и отступил, чтобы оценить свою работу. Жалящая боль притупилась, но сердце Баки трепыхалось словно колибри, запертая в клетке рёбер, а готовое тело замерло... в ожидании. Ожидании чего?!. Ему не пришлось долго мучиться неведением. Фэрбенкс сделал ровный глубокий вдох и провёл лезвием по собственной ладони, вскрывая старый шрам. Помедлив мгновение, поморщился, затем поймал взгляд Баки и накрыл окровавленной ладонью рану на его плече, и Баки весь сжался — ударив в плечо, алая боль, немыслимо граничившая с каким-то чудовищным наслаждением, охватила все его существо, запустила щупальца в разум. Басовитый гул генератора достиг крещендо, перетряхнув всё внутри, и Баки ухнул в милосердное ничто.

***

Тупая боль в плече мало-помалу вытянула Баки в сознание. Он снова очнулся, лёжа ничком на чём-то холодном плоском и твёрдом (ощущение, повторяющееся слишком часто), но когда перевернулся на бок, его не дёрнули зазвеневшие цепи, и он сжался калачиком. Единственным звуком было знакомое заикающееся жужжание болтающейся лампочки. Баки застонал: лучше б он продолжал спать и имел дело с кошмарами из снов, чем с реальными. Однако лежание на полу с зажмуренными глазами не помогло ни отключиться, ни отогнать тяжёлые мысли, загудевшие в голове. Когда он рискнул приоткрыть глаза, убедился, что снова одиноко лежит голым на бетонном полу клетки, бывшей его обиталищем последние пару месяцев. В ней ничего не изменилось… Газета! Пропала! Его охватил несоразмерный гнев. В господа бога душу, где она?! Мгновенье спустя он уже стоял на коленях, обшаривая всё вокруг, ища, куда мог бы запропаститься чёртов клочок бумаги, будто в голой камере было такое место, но безуспешно. Единственная вещь, которую он считал своей, и она пропала. Он не должен слетать с катушек из-за какой-то газеты, нет, но в этой тюрьме она стала для него частицей дома. Даже перечитывание списка квартир, сдаваемых в аренду в Квинсе и на Манхэттене, дарило бесценные мгновения, когда он сбегал от реальности. Дыши, Баки. Он зажмурился и обвёл пальцами никуда не девавшиеся засечки, всё так же усеивающие стену под скамьёй. Ты жив. В порядке. Что бы с тобой ни сделали, ты в порядке. Вот же адова срань! Что с ним сделали?! Он панически осмотрел себя, трясущимися руками ощупал лицо и везде, где не мог себя видеть, и выдохнул в облегчении: похоже, нигде ничего не прибавилось, не считая саднящей на левом плече звезды. Боясь растревожить, Баки человеческими пальцами правой осторожно провёл по пентаграмме, чёткими красными линиями врезанной в твёрдую тёмную плоть его демонической руки. На кончиках пальцев остались липкие пятна свежей крови. Фэрбенкс же что-то такое вещал насчёт отметин? Но ему столько раз пускали кровь… Почему эта рана не затянулась, как все другие? Глухо лязгнул замок, и Баки скорее согнал удивление с лица. Тяжелая дверь открылась, жалобно скрежетнув металлом о камень. Ублюдок Лукин точно как-то спрятал тут камеру. Как и где, по-прежнему оставалось предметом споров между здравым смыслом и нарастающей паранойей. В подвал энергичным пружинистым шагом, который было странно видеть у пожилого человека, вошёл Фэрбенкс в сопровождении пары охранников. «Прыткий какой», — уколола Баки неприятная мысль. — А, замечательно, ты проснулся. — бросил тот вместо приветствия. — Как ты себя чувствуешь теперь, Джеймс? Баки скептически хмыкнул. — Тебе не плевать ли? — О, мой интерес ничуть не праздный. Ты ощущаешь какую-нибудь разницу? — Фэрбенкс встал в нескольких футах от решётки, заложив руки за спину и сверху вниз выжидательно глядя на Баки. — Право, даже не знаю, док! У меня страсть как болит плечо, но опять же, это обычное дело после того, как кто-то потычет в него ножом. В углах глаз Фэрбенкса собрались морщинки, когда он улыбнулся. — Вот как. Сарказм. Что ж, по-видимому, ты оправился достаточно, хотя рана, остающаяся открытой в течение нескольких часов после нанесения, нетипична для твоей природы, верно? Баки побарабанил пальцами по бедру. Ясно дело, старикан прекрасно знает ответ, он намекал перед тем, как начать полосовать Баки, а сейчас попросту ждёт, когда его спросят. — Ладно. Отлично. Будем считать, я купился. Итак, скажи мне, почему она не зажила? Ты что, как-то похерил моё заживление? — Нет-нет, что ты. Твоё ускоренное заживление должно происходить как обычно, но на атаме, применяемом для надсечения, выгравированы руны, которые делают его анафемой твоей природы. Шрам останется, но боль со временем должна пройти. Баки мрачно зыркнул на него. Фэрбенкс нарочно заговорил по-заумному, чтобы он почувствовал себя идиотом? — Атаме? Анафема моей природы? — Баки покачал головой. — Ну и где тогда шрамы от золовских художеств? Он этой штуковиной расписал мне всю грудь. — Это тот же самый инструмент, что использовался в инициирующем ритуале, но, хм, как бы выразиться попроще… А, вот: считай его некой отравой демонов. Но тогда ты ещё не был демоном, и нанесённая им рана зажила, как только ритуал завершился, — разглагольствовал Фэрбенкс покровительственным тоном. — Зачем. — выдавил Баки, обрывая поток подробностей, за которые цеплялся, оттягивая самый главный мучающий его вопрос. — Не юли. К чему это всё? — Я хотел бы сейчас войти в камеру. — обратился Фэрбенкс к охранникам, продолжая смотреть на Баки. Что за?.. Один из них поражённо уставился на внезапно спятившее начальство. — Сэр, вы точно уверены? Я знаю, генерал-майор сказал, что ждёт доказательств, но... — Я так решил. — властно оборвал его Фэрбенкс. — Oleg, delay, kak veleno. Pust’ voydet, raz tak khochet, — вступил второй, наводя ствол на дверь клетки. Баки ушам своим не поверил. Он переступил коленям по полу, подбираясь, и напружинился, не собираясь упускать шанс на побег, добрая там воля Фэрбенкса или какая. Охранник-Олег пожал плечами и достал ключи. Но прежде чем дверь открылась, Фэрбенкс поймал взгляд Баки и повысил голос: — Оставайся на месте. Это приказ. Баки осклабился: да черта с два он послушается. Он уже знал, что в направленных на него стволах транки, а Фэрбенкс послужит отличным щитом. Он приготовился вскочить и бежать и ухмыльнулся, заметив, как тот глубоко вдохнул перед тем, как войти к нему в клетку. Но когда решётчатая дверь распахнулась, ноги Баки словно пустили корни в бетон. Паника сжала горло. Напряжённые для броска мышцы оцепенели, он коротко зло запыхтел через нос, не понимая что с ним. Секунда, и дверь закрылась, запирая гидровца вместе с ним. Оставшиеся снаружи охранники наблюдали со смесью настороженного беспокойства и замешательства. — Вольно. — скомандовал Фэрбенкс с теми же властными нотками, и Баки почувствовал, что вновь владеет своим телом. Он взвился с пола и сгрёб Фэрбенкса за грудки. Разум пытался заставить руки вырвать старому сукину сыну глотку, но выходило только бессильно теребить его за лацканы. — Разве так дóлжно приветствовать человека, принёсшего подарки? — жизнерадостно пожурил Фэрбенкс, и Баки всё понял. Когда Баки бросился, тот на миг побледнел и на лбу выступил пот, но сейчас… сейчас в его глазах светилось торжество человека, сумевшего избежать неминуемой смерти. — Твою мать, о чём это ты?! Что ты со мной сделал? — зашипел Баки. Вот на что ублюдок рассчитывал. Чтоб его, это была проверка! Лукин наблюдал, и Фэрбенксу кровь из носа нужно было показать, что он уверен в том, что… какую бы пакость он ни сделал со мной, он рискнул собственной шеей, чтобы доказать, что она сработала. — Если память меня не подводит, твоя последняя просьба касалась одежды, не так ли? — осведомился Фэрбенкс всё с той же раздражающей весёлостью. — Разве она больше тебе не нужна? В таком случае, мне не составит труда унести её обратно, хотя и не думаю, что мне подойдут твои брюки. Баки открыл рот и закрыл. Сжал челюсти до желваков, с шумом выдохнул через нос. Нет, бля, не в этот раз. Его не купят подачками. — Да срать мне на твои штаны! Почему я не могу... Блядь, что происходит?! — Он знал, что Фэрбэнкс это Гидра, да тот и не пытался убедить его в обратном, так почему, чёрт побери, он чувствует себя преданным? Улыбка на лице Фэрбенкса расплылась ещё шире, он лучился уверенностью, радражающе граничащей с самодовольством. — Стыдно, что ты всё ещё так злишься, Джеймс. Я искренне надеялся, что восстановление связи поможет тебе освоиться в твоём положении и чувствовать себя спокойней. К сожалению, пришлось пройти через всю эту канитель, чтобы перепривязать тебя и оставить постоянный шрам, но, боюсь, это было неизбежно. — Ну, ты ошибся, — прорычал Баки ему в лицо, не отпуская лацканы. — Хватит корчить своего в доску, если доска гробовая. Что ещё на хрен за «связь»? — М-м-м... какой стыд, но скорее для тебя, Джеймс. Демоны — это существа, по самой своей природе созданные, чтобы быть привязанными к хозяину: верные и послушные слуги. На мгновение я даже забеспокоился… впрочем, неважно. Важнее здесь то, что ритуал прошёл успешно: ты привязан ко мне. Вот почему ты не можешь причинить мне вред и должен выполнять всё, что я приказываю. Баки с глухим рычанием отпихнул его, отшатываясь сам. — Сюрприз, сволочь. Если тебе нужен был верный слуга, завёл бы собаку! Дай-ка я теперь выскажусь. Ты тут соловьём разливаешься про то, как ловко надумал превратить меня в верного раба, только вот что я тебе скажу: ни хрена у тебя не вышло! Фэрбенкс поднял бровь. — Что ж, я предполагал преданность, но в долгосрочной перспективе это не будет иметь значения. Даже без личной преданности ты будешь послушно выполнять мои приказы. Всё предусмотрели. Сжимая и разжимая кулаки, хлеща хвостом, Баки лихорадочно искал в только что полученной информации какую-нибудь лазейку, чтобы не продуть Фэрбенксу окончательно. — Я думал, ты сказал, что только сделаешь первый шаг к тому, чтобы остановить блядское превращение! — обвинил Баки, хотя бы в этом давая выход своему гневу. — Это правда. Если бы ты оставался свободным демоном, мне не удалось бы инициировать ритуал, чтобы стабилизировать тебя. Магия и наука — одно и то же: следует действовать в надлежащем порядке, со всеми необходимыми условиями для катализа реакций, в противном случае это не сработает. Если вы нарушаете последовательность шагов, вариантов может быть два: либо не произойдёт вообще ничего, либо результат будет катастрофическим. Баки снова сжал кулаки. Всё его тело дрожало от напряжения, но он не мог нанести удар. — Иди на хер! Лживый мешок дерьма! Ты ничего об этом не говорил! Я лучше превращусь в монстра, чем буду принуждён подчиняться чьей-то воле! И уж точно не двуличному гидровскому ублюдку! Ты такая же падаль, как Зола! Долго прикидывался добреньким дедушкой, пока твоя лживая маска не треснула и Гидра не высунула свою грязную харю! Фэрбенкс невозмутимо шагнул вперёд и развёл руками. — Я сдержал свое слово, Джеймс, и я не солгал тебе. Ты сам не расспрашивал о цели ритуала. Конечно, я знал, что тебя расстроило бы описание того, что нам нужно было сделать, и я не хотел добавлять ненужный стресс к тому, что ты уже испытывал. Тебя успокаивала мысль, что это просто первый из нескольких шагов в процессе стабилизации, и я почёл за лучшее не просвещать тебя в твоём невежестве. — Чёрта с два. Нет тут ничего для моей пользы. Довольно брехни. Вы с Лукиным хотите раба, чтобы делал за вас грязную работу. — В конце концов, мы можем пойти двумя путями. Трудный не доставляет мне удовольствия, но наша работа слишком важна, и мы будем двигаться вперёд с твоим содействием или без оного. Я искренне надеюсь, что ты сможешь прийти к пониманию своей важности и гордиться вкладом, который внесёшь. — Ад раньше замёрзнет! — в бессильной ярости рявкнул Баки. — Что ж. Тем не менее, я держу своё слово. Ты нам кое-что дал, и вот твоя награда. — Фэрбенкс вынул из саквояжа сложенные штаны и аккуратно положил на пол камеры. Баки раздражённо фыркнул: штаны были гидровские. Но это были штаны. — Я даже сделаю ещё один шаг навстречу в знак моей доброй воли. — Фэрбенкс вытащил ещё свёрток и опустил рядом со штанами. Плед. Обыкновенный грубый казённый плед, но сейчас он выглядел кусочком рая. Баки словно ударили под дых, но как бы сильно ему ни хотелось разорвать штаны пополам или швырнуть плед в лицо Фэрбенксу, он хотел эти вещи — сильнее, чем сиюминутно выместить гнев. — На кой вообще ты корчишь из себя добрячка? Оба знаем, что ты меня не отпустишь. У меня нет выбора ни хрена. Но ты прикидываешься, что тебе не насрать на меня! Лукин хотя бы не пытается делать вид, что я на курорте. Фэрбенкс подступил ближе и провёл пальцами Баки по подбородку. Баки дёрнулся: он отдал бы вторую руку, чтобы кулаком стереть улыбку с лица ублюдка. — Веришь ли, Джеймс, я действительно забочусь о тебе. Я посвятил годы своей жизни этому ритуалу, и горд наблюдать, как мой долгий труд наконец приносит плоды. Баки сбросил его руку с куда меньшей силой, чем хотел бы. — Ну, уже наигрался? Сощурившись, Фэрбенкс прогудел себе под нос какой-то мотивчик. — Кажется, ты хотел знать, что происходит. Мы скоро начнём работать над заключительным ритуалом, чтобы стабилизировать твою трансформацию, но нам понадобится некоторое время для подготовки. Я позабочусь, чтобы до тех пор ты был хорошо обеспечен. Уверен, настоящая еда сейчас — это достаточно по-доброму, не находишь? Баки метнулся к нему взглядом, едва удержавшись от оскала. Фэрбенкс снова заговорил, но голос стал резким: — Однако при этом ты, начиная с этого момента, подчиняешься следующим постоянным приказам: пока я не скажу иного, тебе не разрешается покидать эту камеру или причинять кому-либо вред, включая тебя самого. Вдоль хребта протянуло колким ознобом, и Баки каким-то неведомым образом понял, что блядская магия, которую с ним сотворили, откликнулась на команду. Если уходивший Фэрбенкс и сказал что-то ещё, Баки не уловил — не слыша, не видя ничего вокруг, он изо всех сил отчаянно пытался не дать гневу и страху накрыть себя, когда до него начало доходить, насколько его поимели.