Падение

Сон не стал спасением от холода. Баки блуждал по бескрайней замёрзшей тундре. Насколько хватало глаз, снежный покров скрадывал любые приметы, превращая её в белое ничто. Не чувствуя ног, он пробирался, по бедро утопая в сугробах, но всякий след за ним тотчас стирался, оставляя его с потерянным ощущением, что он увяз и не движется вовсе. Он поднял взгляд, но за тускло светящейся сплошной пеленой облаков не смог отыскать невидимое солнце. Внезапно, словно в наказание за надежду, облака потемнели и взорвались бешеным шквалом, исторгнув снежный заряд такой силы, что земля и небо вмиг смешались. Баки охватил страх, когда мир поглотила белая мгла. Безжалостный ветер хлестал его, высекая слёзы ледяными осколками. Ослепший, он хотел бежать, но метель погребала его заживо; полузадохшийся, хотел крикнуть, но снежное крошево забило горло. Чем отчаянней Баки барахтался, тщетно борясь со снежной могилой, тем сильнее его сдавливал безмерный мучительный холод. Каждое мгновение казалось последним. Задохнуться или окоченеть, вот и конец мучениям… Но даже покой забвения был у него отнят, когда само время застыло. Ужас сделался нестерпимым, грозя помутить разум, и… …пришло тепло. Золотой канат натянулся, вызволяя его из снежной гробницы в… Баки вскинулся, мгновенно задохнувшись от страха, что ослеп под сковавшей его коркой льда. Опережая замороженный разум, тело дёрнулось, кокон обледеневших крыльев раскрылся. Баки заморгал, часто дыша и дико оглядываясь вокруг. — Ш-ш-ш, мой Карус, не нужно бояться. — Эллиот Фэрбенкс нежно приложил ладонь к щеке Баки. Тепло его сухой кожи напомнило то, что пробудило Баки от ледяного кошмара. Захотелось отпрянуть, плюнуть в лицо и проклясть чёртова старика, у которого достало наглости заявиться в добротном пальто, когда у Баки тут яйца примёрзли к полу. Но разбитый, трясущийся, полузамёрзший, он не нашёл в себе сил оторваться от этой толики тепла. Баки понял, что молча жмётся к чужой ладони, чувствуя, как на ресницах начинают таять льдинки слёз. Лицо Фэрбенкса озарилось улыбкой. Приобняв Баки второй рукой, он щёлкнул наручниками. Они со звоном свалились, сила к Баки начала возвращаться. — Всё, всё, всё, вот так уже лучше, — шептал он, будто успокаивал дикое животное. Баки уклончиво буркнул, с трудом принимая сидячее положение и морщась от скованности в негнущемся теле. На плечи легло одеяло, а в руки была всунута миска с супом — божественно горячим! Склонившись над ней, он едва не заплакал от теплоты пара, отогревающего лицо, и заработал подсунутой ложкой. Иисусе, как хорошо! Он так задубел, что не чувствовал, насколько голоден, пока не принялся за еду. Первые же несколько ложек согрели желудок, оживляя всё тело. Что до того, что он, не сдержавшись, застонал от удовольствия и признательности, то Фэрбенксу вовсе не обязательно так пыжиться самодовольством. — Надеюсь, теперь тебе немного лучше? — не отставал Фэрбенкс, но Баки был целиком занят супом. Не дождавшись ответа, старик не унялся, и в его тоне просквозило раздражение. — Ну, ну, не нужно капризничать. Посуди сам: даже когда тебя перекормили, ты ведь не изменился? Видишь, я сказал тебе правду: больше не нужно беспокоиться о дальнейшей трансформации. Ты переродился окончательно, и ты прекрасен. При напоминании о лукинском «кормлении» Баки закаменел. Подвигал челюстью, проглатывая рвущуюся ругань: главному говнюку с прихвостнями было мало отделать его и натянуть — они работали языками так же рьяно, как кулаками, обливая его помоями и заставляя чувствовать себя отвратительной тварью, на которую никто никогда не посмотрит с приязнью. Так что, понравилось ему или нет, но Баки невольно смягчился от комплимента. Самую малость. Хоть кто-то всё ещё находит его красивым, пусть даже такой кусок дерьма, как Фэрбенкс. От Фэрбенкса не укрылась реакция Баки. — Не сомневаюсь, что наказание генерал-майора было суровым, но я тебя предупреждал, что ни одна выходка не пройдёт без последствий. Баки метнулся к Фэрбенксу взглядом. Старик точно предупреждал? Ну да, он что-то говорил после того, как Баки дёрнули назад, и даже что-то небессмысленное вроде того, что за попытку побега Баки накажут — опять — но Баки не помнил точно. Это же Лукин его предупреждал? Но… В этом бедламе Фэрбенкс единственный, кто с ним честен, и, должно быть, в какой-то момент предупреждал, а Баки просто забыл. Крепче стиснув миску, Баки, скривившись, неопределённо дёрнул плечом. — Нельзя винить за попытку, — проговорил он скрипуче. Сжав губы, Фэрбенкс шумно выдохнул через нос. — Вообще-то, можно. Разве мы недостаточно кружили на этой карусели, Карус? Ты знаешь, к чему приводят твои маленькие истерики. Единственный, кто в результате страдает — ты сам, а я не хочу видеть, как ты продлеваешь свои страдания. Тебе давно пора смириться с судьбой. — Только мне об этом судить, — наливаясь тихим бешенством, прошипел Баки. — Наказывайте, подкупайте, я никогда не стану заодно с вами. — Пусть прямым приказом его могут вынудить творить гнусности, но он отказывается быть соучастником. Тюремщики не могут бдить вечно, а он будет бороться всеми способами: используя лазейки в формулировках, недогляд или как-нибудь передавая информацию нужным людям (Стиву…). Даже если по возвращении домой его арестуют, запрут в лабораториях или убьют, это будут свои. — Я лично немного утомился ходить кругами, Карус… Баки взорвался, не дав гнусному старику вновь оседлать любимого конька. — Я тебе не какой-то вшивый «карус», что бы эта хрень ни значила. У меня имя есть! Баки, к твоему сведению, или хотя бы Джеймс, о чём ты ловко забыл! — Гнев придал больше сил, чем даже плед и еда. — Ты нечто гораздо большее, чем простой человек, которым был раньше, а значит, пришло время отринуть всё, что держит тебя в прошлом. — Фэрбенкс многозначительно кивнул на загнутые рога. — Держи карман шире. Да насрать, во что ты меня превратил! Ублюдки, вы не выскребли меня из меня! Я всё ещё Джеймс Бьюкенен Барнс! — Баки сел прямее, встречая взгляд Фэрбенкса со стальной решимостью. — За что ты вообще борешься, кроме какой-то упрямой гордости? Или просто из принципа? — привязался Фэрбенкс, в этот раз не захотевший, по своему обыкновению, сплыть с темы. — Тебе что за дело?! — огрызнулся Баки, вздёрнув подбородок. — Ты доказал, что можешь приказать, и я сделаю всё, что тебе вздумается. Так на кой тебе знать, по вкусу ли оно мне? — Генерал-майора мало заботит твоё душевное равновесие, но не меня. Я не хочу, чтобы ты просто смирился. Если ты примешь и усвоишь свою роль, то мы сможем двигаться вперёд, и я смогу вознаградить твою преданность — а дать я могу многое. Это, — Фэрбенкс многозначительно указал на суп и плед, — всего лишь начало. Предложение Лукина не будет таким великодушным. Поверь мне, работать со мной в твоих интересах. Я предлагаю тебе дом и шанс совершать великие дела. — Да не будет по-твоему, и не мечтай. — Он уже слышал это предложение, и он не какой-то там предатель, которого можно купить или запугать. Фэрбенкс может расхваливать своё отборное дерьмо сколько угодно, но Баки-то знает, что «великие дела» Гидры это просто угнетение при очередном Красном Черепе. — В гробу я видал твою Гидру с её идеями. — На что ты надеешься? Какой у тебя выход? Позволь мне обрисовать ситуацию. — Фэрбенкс поднял кулак и отогнул палец. — Во-первых, твоя страна не примет тебя, особенно теперь, когда ты больше не можешь скрывать свою сущность. — Он отогнул второй палец. — Во-вторых, как ты только что признал сам, мои команды абсолютны. — Отогнув третий палец, он указал на разбитое окно. — В третьих, смотри, куда завели твои попытки побега: я могу вернуть тебя одним словом. — Отогнув оставшиеся пальцы, он посмотрел на Баки с неудовольствием. — Ты не можешь причинить нам вред, и, разумеется, я не дам тебе возможности покончить с собой. — Фэрбенкс вздохнул, разглядывая настороженного Баки. — Не хочу показаться жестоким, но настало время взглянуть правде в глаза. Баки сгорбился над полупустой миской, расправив крылья, как сокол, стерегущий добычу. Старик хочет, чтобы он сдался, перестал с ним бороться и выставлять дураком перед Лукиным, Золой и прочей гидровской шушерой. Заставлял его Фэрбенкс прыгать по щелчку или нет, без разницы, Баки всё равно делал поперёк всё, что только мог, усложняя жизнь старому пердуну. То, что тот притащился сюда и талдычит про отсутствие выбора, вполне может быть доказательством, что Баки всё делает правильно. Нужно просто продержаться до тех пор, пока... пока Стив не узнает, где он. Держаться и продолжать вставлять Гидре палки в колёса при каждом удобном случае. Фэрбенкс кивнул сам себе. — Ничего не скажешь? Думаю, это потому, что мы оба знаем ответ, Карус. — После небольшой паузы Фэрбенкс продолжил: — Твой капитан ведь знал о тебе? Мы так и предполагали. Ты думаешь, он всё равно придёт за тобой, если узнает, где ты, верно? Гребни вдоль хребта встали дыбом. Сузив глаза, Баки впился в старика подозрительным взглядом. Тот на представление Баки только хмыкнул с неопределённой улыбкой. — Я так и думал. Не нужно так обороняться: я не генерал-майор и не ищу здесь рычагов давления, Карус. — Голос Фэрбенкса звучал с мягкой серьёзностью. — Вполне естественно довериться кому-то столь близкому после всех тех несчастий, что выпали на твою долю. — Не глядя на Баки, он печально-сосредоточенно возился с застёжками своего саквояжа. — Я не хотел сообщать преждевременно, когда всё было так свежо. Я знаю, как много для тебя значил твой друг, и искал способ подвести тебя мягко. Стойте, что? Нет-нет-нет — он не мог иметь в виду то, что пронеслось в голове Баки. — Ты о чём? — потребовал Баки, давя зарождающуюся панику. — Ваш капитан… твой друг, верно? Его нет. Погиб, покончив с Красным Черепом. Оглушённый услышанным, Баки даже не понял выражения лица Фэрбенкса. — Чушь собачья! — рявкнул Баки, не заботясь, что невольный порыв выдал его с потрохами. — Нет! Нет!! Будь это правдой, ты бы давно проболтался! Лукин! Точно повозил бы меня в этом носом! Не верю! — Слова рвались из пересохшего горла, голос под конец надломился, как у подростка. — Глубоко сожалею, что стал гонцом, принёсшим дурные вести. — Фэрбенкс достал из саквояжа газету, но не успел протянуть, как Баки выхватил её у него из рук. Мысли споткнулись и остановились, когда по глазам ударил заголовок:

ТЫСЯЧИ ЛЮДЕЙ СОБРАЛИСЬ НА ПОХОРОНЫ КАПИТАНА АМЕРИКИ

Баки попытался вчитаться в статью под ним, но не мог разобрать ни слова. Взгляд замер на снимке, занимающем почти всю первую полосу: Арлингтонское кладбище, бескрайняя траурная толпа, звёздно-полосатые флаги, мраморная статуя Капитана Америки с вскинутым к небу щитом над надгробием с выбитым:

Капитан Америка Капитан Стивен Грант Роджерс 4 июля 1918 ~ 4 марта 1945

Под датами виднелась ещё надпись, но на зернистом снимке было не прочитать. Впереди застыли стрелки с винтовками, поднятыми для салюта, но Баки смотрел не на них, а на женщину, которую нельзя было спутать ни с кем. Даже с залитым слезами, искажённым от горя лицом, Пегги Картер производила сильное впечатление. Баки будто выбросило за миллион миль от собственного тела. Он быстро замигал, не чувствуя, не осознавая что-то захлёбываясь заговорил. — Это всё не Стива. Это Капитана Америки. Грёбаная статуя просто на хрен заслонила его настоящее имя. Он должен быть рядом со своей ма. Фэрбенкс вещал дальше, но его слова звучали для Баки далёким бессмысленным гвалтом. Больше всего на свете Баки хотел, чтобы газета оказалась фальшивкой, просто ещё одним оружием в арсенале Гидры, чтобы подорвать остатки его решимости, но что-то внутри него знало, что это не так. Дата смерти Стива… чуть больше месяца после падения с поезда. Баки помнил, как в какой-то момент — он хотел верить, что то был просто очередной кошмар — очнулся от невыносимой боли, взрезавшей сердце, выкрикивая имя Стива. Он был связан со Стивом: он тогда почувствовал его смерть. Почему-то именно это стало последней соломинкой. Сердце Баки разбилось. На газетные строчки упала капля, и они потекли чёрной кровью. Баки дрожащими руками отложил газету. Вытер лицо. Месяц, какой-то паршивый месяц, и Стив отдал жизнь, чтобы остановить Красного Черепа. Горе вырвалось надрывным смехом, слёзы хлынули потоком: он не хотел жить и хотел спасти Стива — и везде облажался! — Я должен был за ним присматривать, — всхлипнул Баки, больше не заботясь о том, чтобы держать лицо перед тюремщиком. — Грёбаный безрассудный идиот… Конечно... ну конечно, как же не убиться, как только я отвернусь!.. Конечно… — Слова горьким комом разбухли в горле. Баки потух. У Стива не получилось счастливой жизни с Пегги, которой он так заслуживал. Он мёртв, с ним пал последний бастион надежды Баки. Стив не придёт. Баки никогда больше его не увидит. Может, эгоистично так думать, но для Баки мир без Стивена Роджерса стал чертовски мрачным местом. — Его нет, нет… — стенал Баки, согнувшись. Из носа текло, в глазах расплывалось от непрошеных слёз. В их бытность в Бруклине сопляка не раз почти доканывала пневмония, засевшая в слабых лёгких, в бою, бывало, от близкого попадания миномета у Баки перехватывало дыхание, но он никогда не терял Стива. Каждый раз упрямый сукин сын выстаивал, какими бы ни были шансы. Казалось какой-то невообразимой, безумной ошибкой, что что-то смогло забрать его жизнь. Баки не мог представить себе мир без Стива Роджерса: без его самоуничижительной усмешки, без его решительного подбородка и полнейшего нежелания избежать драки за правое дело, чего бы она ни стоила. Или без — осознание этого опустошило — Стивовой тёплой улыбки, предназначенной одному Баки, без непоколебимой веры в него, даже когда она была незаслуженной, или без Стивовой неукротимой страсти, которая сияла и грела, как солнце. — Его нет… — эхом повторил Баки. Безысходность придавила его могильной плитой. Ладонь Фэрбенкса тихонько легла на правое плечо Баки, возвращая его в настоящее. — Не прикасайся ко мне, ты!.. — Баки хотел рявкнуть, но вышло рыдающе-ломко, и, конечно, старик не отстал. — Видишь, больше нет смысла с нами сражаться. — Фэрбенкс говорил мягко, но Баки ощетинился от безмерной пронырливости этого человека. — Блядь, даже не начинай!.. — яростно прошипел Баки. — Не смей!.. Он погиб, пытаясь остановить тебя, остановить твою Гидру! — Он погиб, помогая положить конец войне, — аккуратно поправил Фэрбенкс, — спасая при этом миллионы жизней. Красный Череп уже давно сошёл с ума из-за сыворотки Эрскина, и твой Капитан помог всем нам, повергнув его. Красный Череп ввёл в заблуждение стольких неофитов, всем сердцем жаждавших перемен и стремившихся следовать за великим лидером — самопровозглашённым, конечно же — который обещал славу нашей организации. — Промелькнувшее на лице старика сложное выражение превратилось в усмешку, когда он с нажимом продолжил. — Шмидт не делал различий между военными и гражданскими: создавал бомбы, чтобы уничтожить города, полные стариков, женщин и детей. Капитан Америка остановил его ценой своей жизни, но не успел помешать вашему собственному правительству применить ту же тактику. Мы с тобой уже говорили об этом, и я думаю, что теперь ты готов меня выслушать. Баки обхватил себя руками, в отрицании раскачиваясь из стороны в сторону, но по щекам не переставая текли слёзы. — Война превращает людей в чудовищ. Моя цель — раз и навсегда закончить войны, вроде той, что забрала твоего друга. — Уловив проблеск внимания, Фэрбенкс с убеждением продолжил. — Поищи в своём сердце и увидишь: мы оба хотим одного. Ты можешь найти своё место здесь, можешь помочь приблизить мирную эру для всего человечества. — Я здесь не единственный монстр… — глухо пробормотал Баки. — Возможно, нет. За свою жизнь я видел две войны, и они обе изменили меня. Пожалуй, не так очевидно, как тебя, но я делаю всё возможное, чтобы будущее не знало подобного ужаса. Гидра готова начать объединение человечества под знаменем мира, где страх останется уделом лишь разжигателей войн, убийц и преступников. — Ага, но цена? — Баки встретился взглядом с Фэрбенксом и сардонически хмыкнул. Ласково улыбнувшись в ответ, Фэрбенкс взял Баки за подбородок. — Мир никогда не бывает бесплатным, мой друг, но наш путь не так дорог, как эти бесконечные войны, уносящие миллионы жизней ни в чём не повинных мирных людей. — Поднимаясь, он мягко похлопал Баки по щеке. — Поразмысли над этим. Баки уронил голову. Фотография похорон Стива стояла перед ним в однозначной резкости чёрно-белого. — Уходи. Фэрбенкс вопросительно склонил голову набок. — Уверен? Ты мог бы присоединиться ко мне внизу, в моих комнатах. В этой, с разбитым окном… — Всё равно, — безжизненным голосом оборвал его Баки. — Как пожелаешь, — отозвался Фэрбенкс, плотнее запахивая пальто. — Предоставлю тебя твоей скорби. Можешь оставить газету себе, хотя, боюсь, она не принесёт тебе утешения. Я позже вернусь проведать тебя, и… Карус? Баки машинально перевёл пустой взгляд на него. — Если тебе нужно с кем-то поговорить, в моей жизни тоже случались потери.