чужая

Паймон залетает в Золотую палату первая, оглядывая всё немалое помещение и удивляясь размерам экзувии, зовёт за собой Люмин. она ступает осторожно, подходит к телу Архонта и молчит, потому что знает, что сейчас будет. она знает, чьи шаги эхом доносятся из-за спины, и не спешит оборачиваться, потому что где-то в ее грудной клетке волнением затянулся узел и не даёт вдохнуть. почему же Люмин всё равно так надеется, что это не Он сейчас сзади? почему она просит богов этого мира, всё ещё для неё не до конца понятного и чужого, чтобы это был не Он? но боги хранят молчание — не потому ли, что это она здесь чужая? Тарталья улыбается. — удиви меня. о-о-о, она его удивляет. да ещё как — сколько бы слухов о путешественнице не ходило по всему Тейвату, она явно не выглядит так, будто может одолеть одного из Предвестников Фатуи, и Чайлд от этого в восторге; Люмин видит его весёлую улыбку и до побелевших костяшек сжимает рукоять меча. больше всего в этот момент она злится на себя, потому что он с самого начала сказал, что ему доверять не стоит. глупо получилось. но спектакль оканчивается. они вдруг оба находят себя актёрами в фильме и его это злит. Люмин пытается сохранить внимание на всех этих рассказах и объяснениях про договоры, про экзувию, про Фатуи и Чжун Ли, но взгляд то и дело возвращается к нахмуренному, надувшемуся Тарталье. она дышит размеренно и её совсем не волнуют порезы от острых клинков на руках и ногах; только смешанные, перепутавшиеся чувства остались в мыслях, и ранят они не меньше. конечно, это всё было неправдой, но ведь и он сам не знал об этом выступлении? тогда может ли она доверять ему теперь? почему ей так хочется ему доверять? путешественница отводит глаза и смотрит на свою испачканную обувь, вспомнив кое что. она здесь чужая. совсем скоро она покинет этот мир и продолжит своё странствие, так что это всё не имеет значения. но объяснить себе, почему она так долго смотрит Чайлду в спину, когда тот прощается и уходит, назвав её героиней, Люмин не может.