love u

      Уютный полумрак гостиной был разбавлен слабым светом телевизора. По экрану бежали титры очередной дорамы, а из колонок лилась музыка. За окном солнце клонилось к горизонту, в последние часы разбавляя сумерки лилово-розовым. Кожаная обивка дивана натужно скрипела под бедрами, а от давления коленей щелкали пружины.       — Я же знаю, Джинни, — ладонь Чанбина, горячая и сухая, оставляет на коже нежное тепло, — знаю, что ты хочешь.       Его губы — на ключицах, пока Хёнджин на его коленях запрокидывает голову и дёргает за волосы.       — Ты даже не представляешь, что я хочу сделать с тобой, — укусы вряд ли сойдут до завтра, но так даже лучше. Опаснее. Ярче, — ты имя свое забудешь. И голос сорвешь.       Хёнджин захлёбывается воздухом и дрожит, ногтями впиваясь в плечи. Он ещё раз двигает бёдрами и закусывает губу.       — Представляю, — руки сами ложатся на грудь, мнут, гладят, — о, Бинни, я очень хорошо представляю.       Голос хрипит, а мысли — клубок, который не распутать. Губы снова находят чужие, искусанные, истерзанные, жадные и сладкие. Возбуждение давит, пеленой застилает глаза и разум. И как только сильные пальцы успели пробраться под короткие домашние шорты, Хёнджин тут же вспыхивает. Он отталкивает чужую руку и сам отскакивает на метр.       — Нет.       И взгляды разочарованные у обоих. Но так честно. Правильно.       — Джинни…       — Нет, — Хван прочищает горло и поправляет одежду, — пока ты с Феликсом, пока он любит тебя, я не позволю.       В доме только они вдвоем. Нет привычного шума и песен Джисона. Нет ворчания Чана и горячей выпечки на обеденном столе.       Есть только Чанбин, Хёнджин и острое безумное вожделение, от которого между ними искрит. И им бы что-нибудь сделать с этим, но руки связаны. Отношениями, честностью, доверием. И так будет всегда. Никто из них не перейдет черту.       В голове червячок сомнения ехидно шепчет, что до черты все ближе, а правильность сплошь напускная, но ни Хёнджин, ни Чанбин слушать не хотят, — боятся.       Им обоим невдомек, что так нельзя. Нельзя оставаться наедине, нельзя быть слишком близко друг к другу, потому что тогда — атомный взрыв. Тогда пульс зашкаливает, пересыхает во рту, и голова идет кругом. А потом, прячась по углам, — чтобы кожа к коже, сердце к сердцу, — они обещают друг другу, что этот раз последний. Не сдерживают. Новый день, новый кайф. И каждый чертов раз твердое «Нет». Будто одно-единственное слово — гарантия. Будто с каждым разом говорить его не становится труднее. Будто они уже не проебались.       Но это слово — ниточка, которая удерживает их от бездны. Тоньше волоса, практически незаметная. И оба они в одном шаге от того, чтобы собственными руками ее разорвать и упасть в огонь.

***

      Когда дом наполняется звуками, запахами и эмоциями, алое бесшабашное возбуждение растворяется. Остаётся оно лишь в мимолётных касаниях, будто случайных; во взглядах щенячьих, очевидных, отчаянных.       Хёнджин закусывает губу и смотритсмотритсмотрит как Феликс кладет руки на плечи Чанбина, как целует его макушку и дышит в шею, отчего Со смеётся и съеживается. Тот самый Феликс, которому можно.       Хван собирает мысли в кучу и тонет в чужих голосах, их эмоциях и руках. Ладонь Чанбина сильнее стискивает бедро Феликса, когда Минхо щиплет бока, оттягивает щёки Хёнджина, дразнится.       Чанбин хмурится, когда Чонин, словно котенок, ластится под руки старшего, усаживается на колени или обнимает со спины, кладя подбородок на плечо.       Со украдкой вздыхает, когда Чан взъерошивает густые волосы, а Джисон нежно касается тонких запястий. Двигает челюстью, когда Сынмин засыпает на бедрах Хёнджина, а тот рассеяно перебирает темные пряди младшего, пока смотрит в экран.       У них на Хёнджина прав больше во всех смыслах. Это, черт возьми, злит до трясучки. И даже ласковый Феликс своими поцелуями спасает все реже, а от понимающего взгляда Чана хочется выть.       У Со на сердце такая непроглядная мгла, что никакие факелы не помогут. Там, в самом сокровенном уголке сердца, за семью печатями сокрыта тайна. Постыдная и бессовестная.       У Чанбина в душе смятение. А что, если бы…? Формулировок у этого вопроса масса. А что, если бы они поняли раньше? Тогда не пришлось бы до нервного тика отчаянно ждать секунд уединения. Тогда не пришлось бы прятать сцепленные в замок руки под столом, а возбуждение — за широкими футболками и пледами. Не пришлось бы врать самим себе. Можно было бы открыто обнимать, не боясь упреков. Целоваться хоть до рассвета, не боясь быть застуканными. Можно было бы обнимать со спины, как Чанбин любит, вдыхать свежесть кожи и слышать тихий, чтобы не разбудить остальных, смех. Можно было бы, наконец, дойти до пика наслаждения и, сгорая, улыбаться в губы.       Но Феликс был первым. Феликс был смелым и беспощадно открытым. Он сбил с ног своей нежностью и заботой, окружил теплом, уютом и чем-то сладко-розовым. Тогда Чанбин был счастлив, наверное, за двоих.       А потом случилось то, что случилось — родилась сверхновая и озарила своим светом сердце Со. И эти губы были слаще, и голос мягче, и грудь будто наполнили гелием. С Хёнджином колени дрожали от простого взгляда, от прикосновений поднималась температура, а от поцелуев душа устремлялась к небесам.       Но с ним нельзя, иначе быть беде.       И все, что Чанбин может сделать сейчас, — написать ещё одну песню для Хёнджина. Только для него одного. И слушать его голос, пока собственное сердце в слезах тонет.       Парни будут бросать на него взгляды, полные сочувствия, недоумения и понимания. Никто из них не скажет вслух, пока все это не станет проблемой. А оно не станет. Потому что свою семью Со никогда не подведет.       Чанбин дорожит парнями; дорожит тем, что у них есть. Они радость, печаль и доверие делят на восемь частей. У них идеальный баланс, который нарушать совсем не хочется. Чанбин немного злится на Хёнджина, потому что тому баланс соблюсти легче. У того крышу не рвёт от огня на пальцах, от запаха дорогих духов не сводит желудок, от одного только взгляда на подтянутое тело не тянет так приятно внизу живота. Наверное. Но никто не даст Чанбину гарантию, что переступи он черту, Хёнджин останется с ним навечно. Хоть Хёнджин и стоил того, чтобы потерять всё.       Но стыдно перед Феликсом. Каждый чертов раз, когда Чанбин представляет другие руки, другие губы и другие глаза.       Но стыдно перед парнями. За то, что из-за него они все пойдут ко дну. Они и без того пережили многое, чтобы разбиться снова.       Чанбину кажется, что ему хватает того, что есть сейчас. Просто возможность быть рядом с Хёнджином. Любить его. Хотеть. Да, этого достаточно. Пока.       Поэтому Чанбин глубоко вдыхает, улыбается, тихо отодвигает залипшего на кино Феликса, извиняется, уходит и отпускает себя в ванной.       И ему становится легче ровно до тех пор, пока не наступает ночь. Как только голова касается подушки, а сон нервными объятиями накрывает, Хёнджин, прекрасный и счастливый, отдается Чанбину полностью, и шепчет, что любит и всегда будет рядом.       Феликс к Чанбину во снах никогда не приходил.