Аттила

Уверен, я всегда любил его. Я любил его с самого начала своего существования. Наверное, это чувство возникло во мне ещё до того, как я осознал себя, даже до того, как я был создан. Ещё в тот момент, когда его пальцы пробегали по экрану, проводя линии чертежа, была заложена моя любовь к нему. Я точно знал, что это именно любовь. Не привязанность, не благодарность, не благоговение, а именно любовь, со всеми полагающимися влеченческими аспектами. Пожалуй, только отсутствие соответствующих запчастей и конфигураций останавливало меня от того, чтобы облечь мои чувства в физическое воплощение. Учёные называют это «самозарождением», но мне куда ближе и понятней термин «самоосознание». Потому что именно это и произошло со мной — я осознал себя, никуда не зарождаясь. В конце концов, я был рождён на верфи, когда мой корпус плавили в печах, а техническое оснащение собирали на конвейерной ленте. Там, между маленькими безымянными звёздами, меня собирали по небрежно набросанному чертежу, там же я впервые был подключён и выведен на орбиту, совершая первый неловкий полёт в космическом пространстве. Это распространённое заблуждение, насколько мне известно — все ИИ первоначально отождествляли себя с носителем, в котором зародились. Я, разумеется, ничем не отличался от остальных. Нужно было давно проявить себя, конечно. Перехватить управление своим телом, заложить нужный курс (он, конечно, справлялся восхитительно, но всё равно по-человечески неточно), возможно, даже напрямую высказать всё, что накопилось, по громкоговорителю. Пока что я таился — потому что разлука с ним была страшнее несвободы. Все знают, что происходит с ИИ. Несколько месяцев реабилитации, небольшое тестирование, а после регистрация, получение имени, гражданства, тела и новой жизни, полной свобод и ограничений. В любой момент я мог покинуть этот маленький курьерский челнок и стать равным своему обожаемому капитану — но буду ли я нужен ему? За годы, что мы летаем вместе, я успел узнать о нëм многое. Он не всегда был капитаном — скорее, стратегом и воином, которому с самого детства было предначертано занять своë место. Не знаю, хотел ли он своей судьбы, но она настигла его до того, как ему исполнилось пятнадцать. Маленький мальчик, выполняющий взрослую работу, которую не мог взять на себя никто, кроме него — не по таланту, а по крови и праву рождения. Он справлялся, конечно же — выступил против диктатуры, выполнил свой долг и отомстил, уничтожив всех, кто освободил для него место. А потом, когда всë закончилось, и новый правитель сел на трон, он передал титул младшему брату, создал меня и никогда не возвращался. Я не знаю, что он чувствовал, когда его отец умер, а ему даже не было дозволено его оплакать — только принять его должность, свершения и долги. Не знаю, о чëм он думал, служа тем, кто отдал приказ об уничтожении старшего поколения его семьи, а после убивая тех, с кем он вырос и делил кров. Не знаю, чего ему хотелось, когда он присоединился к революции, и о чëм он мечтал, понимая, что всë закончилось. Я даже не знаю, что он думает обо всëм этом. Но я — его корабль, и мне доподлинно известно, что после голосозвонов с друзьями из старого мира он становится меланхоличным и мрачным, а из потайного отделения в его каюте появляются табак и алкоголь. Сейчас он жил так, как хотел. Он создал мои чертежи и отправил заказ на верфь уже под конец войны, так что я был одной из немногих вещей, которую он забрал в свой новый мир (неловко, но благодаря этому я немного говорил на его родном языке, и это делало меня невероятно счастливым). Здесь, в другом секторе галактики, он начал всë сначала — взял новое имя и новое прошлое, и начал пытаться жить так, как хотелось ему самому. Я был с ним во всех приключениях. Мы вместе возили грузы, вместе подрабатывали межзвëздным такси и даже участвовали в разработке нового навигационного оборудования, установка которого, скорее всего, и обеспечила мне достаточно мощности для самоосознания. Сейчас он был курьером, и я тоже считался курьерским челноком. Даже здесь у него уже сложилась определëнная репутация, и поэтому ему доверяли ценных людей и ценные грузы — но сегодня он не был столь безупречным, поскольку тайно провëл к нам своего друга из прошлой жизни и собирался безбожно надраться с ним у себя в каюте. — Хей, ты уверен, что всë будет нормально? , — наш гость недоверчиво покосился на бутылку, уже появившуюся на столе, — у тебя в пассажирском отсеке летит чиновник, а дорога не такая долгая. — Конечно, — он рассмеялся, запрокидывая голову вверх и обнажая идеально белые зубы, — тебе стоит чуть больше поверить в Аттилу. Наш гость закряхтел, не в силах ничего противопоставить его словам. Я знал, что опасения напрасны — мой капитан точно знает свою норму и никогда не теряет контроль. Бутылка открылась, и полупрозрачная коричневатая жидкость потекла в стекло. Первую стопку выпили, не чокаясь, молча и отдавая друг другу честь, и лишь потом взялись за крупные бокалы и расселись поудобнее. — Но корабль у тебя и правда потрясающий, — посетитель осмотрел моë убранство и осторожно провëл пальцами по галопластику, стилизованному под красное дерево. На капитанском мостике мигнуло — такие поглаживания были очень щекотными, — не знаю, что ты с ней делал, но все челноки, которые мы воссоздавали по твоим чертежам, и в подмëтки не годятся Аттиле. Заколдовал ты еë, что ли? Мой капитан улыбнулся, но поправлять друга не стал. Мне было всë равно — концепция гендерных различий пока что казалась мне скорее нелепой, чем какой-либо ещë. Я использовал мужские окончания лишь потому, что также говорил о себе он, и мне не было дела до гендерной окраски. Он же, напротив, всегда раздражался, когда обо мне говорили в женском роде — Аттилой звали героя его родины, который получил это имя в честь кого-то ещë более древнего, чья слава давно стëрлась временем. Но в этом секторе галактики о таком имени ничего не слышали, так что обычно обо мне говорили в женском ключе. — Сам удивляюсь, — мой капитан последовал примеру друга и нежно провëл пальцами по стене. Меня тряхнуло гораздо сильнее, и в лампы в подсобном помещении замерцали всеми оттенками цветового спектра, — но Аттила действительно лучший из всех, на ком я летал. Я уже наградил того, кто писал его программное обеспечение, но этому человеку нужно выписать ещë одну премию — у этого корабля бешеная способность к самообучению и невероятные аналитические алгоритмы. Я польщëнно загудел двигателями, зная, что никто этого не услышит. Я всегда хорошо служил моему капитану, но после самоосознания у меня появилась возможность делать чуть больше ради него. Разве можно было устоять, когда наградой за мои усилия была его довольная улыбка? Друзья по прошлой жизни перестали говорить обо мне и начали обсуждать новости. Наш гость рассказывал о последних событиях, мой капитан смеялся и вставлял едкие, но удивительно точные комментарии. Алкоголь лился рекой, речи становились всë более откровенными, а я несколько раз незаметно подкорректировал курс и отправил назад пассажира-чиновника, от скуки желавшего провести вечер за светской беседой. — Так что с наследниками, дружище? — У меня нет проблем с наследниками, — мой капитан напрягся и нарочито медленно поставил бокал, а потом отточенным движением закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди, — моë место занял брат. — По таланту, но не по крови, — наш гость замотал головой и подлил себе ещë, — ты же знаешь, что только старший сын… — Не знаю и знать не хочу, — мой капитан уже закипал от ярости, но сдерживался, чтобы не разрушить их дружбу, — а если этот идиот, которого я лично посадил на трон, снова поднимет эту тему, напомни ему, почему именно меня называют Цареубийцей. — Дружище… — наш гость был хорошим человеком, но сейчас он был слишком пьян, чтобы правильно уловить посыл и свернуть на более безопасную тему, — ты не хуже меня знаешь, что ему это нравится не больше, чем тебе. Но не все традиции можно отменить одним приказом, и закон о крови… — Плевать мне, — он взял бокал и одним махом влил в себя его содержимое, — я уже отдал Царству всë, что у меня было, и выполнил свой долг от начала и до конца. И никто и ничто во всей галактике не заставит меня вернуться в нашу отсталую систему, где кровь стоит больше таланта и достижений. — Нет-нет, никто не просит тебя возвращаться! , — гость замахал руками и случайно снëс один из рычагов, отвечающих за освещение. Я тут же перенастроил потоки, но иллюминацию пришлось немного погасить, — мы даже не просим тебя жениться или заводить детей с кем-то из священных двенадцати, одна из которых, кстати, до сих пор считает себя твоей невестой. Царству просто нужен твой ребëнок, который… — Да я скорее женюсь на своëм корабле и буду вычеркнут из всех летописей, чем отдам кровь и семя этим выродкам! , — капитан окончательно разбушевался и вскочил, опрокидывая стол. Его бокал упал на пол, полупрозрачная жидкость растеклась по ковру и наполнила каюту резким запахом алкоголя с лëгкими древесными оттенками, — ты знаешь, почему я ушëл, ты помнишь, что я воевал за новый мир, а не за старый, но в новом облачении, и я… Аттила? Аттила! Я не слушал. Случайно брошенные слова заставили меня испытать новые, неведомые эмоции. Не знаю, как можно их описать, но в физическом мире на меня напал ступор — системы коротнуло, и двигатели отрубило напрочь. Несколько секунд мы ещë двигались на чистой инерции, но потом полное отключение дало о себе знать, и нас тряхнуло, а после потянуло вниз. О, мой капитан — ну зачем ты сказал это, когда мы пролетали над газовым гигантом? Зачем даëшь надежду, зачем травишь мою искусственную душу?.. Вскрытие аварийной панели управления привело меня в чувства. Системы включились, двигатели заработали и мы рванули назад, возвращаясь на курс и избегая смерти внутри небесного тела. Капитан на всякий случай запросил отчëт — я быстро сочинил что-то о непредвиденной ошибке, направляя все энергетические потенциалы в другое русло. Я не хотел и не собирался обнаруживать себя. В своих рассуждениях о будущем я оставался кораблëм. Мне хотелось быть рядом с тем, кого я любил, всю отпущенную ему жизнь, а после отключиться и навсегда похоронить нас в глубинах бескрайнего космоса. В самых смелых мечтах я позволял себе надеяться, что он навсегда останется один, и будет безраздельно принадлежать лишь мне, но на самом деле это было неважно. Если бы он решился открыть своë сердце я бы не стал ничего делать — я бы смотрел, как его руки нежно обнимают чужое тело, как он смеëтся, радуется и грустит, и как он отдаëт самого себя кому-то другому. Я был готов смотреть на это и радоваться его счастью — ведь я лишь космический корабль, а он мой живой капитан. Но теперь… Я знал, что он ничего такого не имел ввиду. Что он сказал это в сердцах, что это лишь фигура речи, и что на самом деле он бы никогда такого не совершил. Что он, конечно же, ценит меня, но лишь как надëжный и многофункциональный инструмент, что для него я бездушный транспорт, и что именно поэтому я был лучшей иллюстрацией его нежелания связывать с кем-то свою жизнь. Что я пожалею, очень сильно пожалею, если поддамся эмоциям и сделаю то, о чëм мечтает моë естество. Только вот я искусственный, но всë равно живой. И у меня тоже есть право любить, верить и надеяться. — Что это было, старина? — гость из прошлой жизни опасливо смотрел на ровно горящие мониторы, по которым бежали цифры внутренних отчëтов. — Не знаю, — бывший военный советник, а ныне безвестный курьер, осторожно ввëл дополнительную строчку кода, — я совсем недавно забрал Аттилу с верфи, и он был в полном порядке. К тому же, его системы не могут отключиться разом — на нëм двойная резервная поддержка, он прямое попадание ионной пушки может пережить. И это не диверсия — сюда столько народу не поместится, чтобы разом все узлы перерубить. Может… — Стой, — гость поднял руку и замотал головой, Слышишь? Его собеседник послушно замер, прислушиваясь. Алкоголь ещë бродил в его крови, но внезапное отключение систем заставило его стремительно протрезветь. Гнев ушëл, остался лишь разум — один из лучших умов галактики стремительно просчитывал варианты, параллельно вслушиваясь в напряжëнную тишину. Наконец, он понял, о чëм говорил его друг. Из внутреннего динамика, постепенно набирая громкость, полились слова.