Отведите взгляд

      Панталоне невероятно жарко, несмотря на то что температура в Заполярном дворце постоянно стремилась к нулю. Мужчина над ним казался таким горячим, что от каждого его прикосновения кожа будто горела и плавилась. Дотторе дышал тяжело и поверхностно, пробираясь руками под толстые слои одежды банкира, стремясь огладить податливое тело. Ненавистная маска скрывала его глаза и не позволяла прижаться к губам, искривленным в предвкушающей улыбке, и это дико раздражало Панталоне, почти изнывающего от нужды поцеловать его.       — Сними, — рассеянно пробормотал Панталоне. — Прошу тебя, сними.       Дотторе поднял голову, тем самым позволяя понять, что обратил на него внимание, и приподнял брови, мягко ведя по его телу. Он не собирался останавливаться даже на секунду, не позволяя Панталоне адекватно сформулировать свою мысль — его абсолютно все устраивало, да и к тому же дразнить этого вечно надменного засранца было слишком приятно. Панталоне тихо простонал, когда горячие руки наконец добрались до его груди и сжали в пальцах затвердевшие соски, и вновь попытался сказать хоть что-то внятное, но у него снова ничего не вышло.       — Снять что, маленький? — хитро спросил Дотторе, сжалившись.       — Маску, — Панталоне сглотнул, пропуская мимо ушей унизительное прозвище. — Сними свою маску. Я хочу видеть тебя.       — Может быть, сам ее снимешь? — Дотторе широко улыбнулся, оставляя красные полосы от пальцев на его груди. — Если так сильно желаешь увидеть мое лицо.       Панталоне тяжело вдохнул ледяной воздух и потянулся занемевшими руками к Дотторе, который покорно склонил к нему голову, все еще гладя мягкое тело напротив. Пальцы в перчатках и перстнях коснулись светлого затылка, невесомо огладив чувствительную кожу, а после отыскали застежку, удерживающую всю эту безобразную конструкцию на лице доктора. Панталоне ненавидел ее. Она постоянно скрывала Дотторе от его глаз, и ему это чертовски не нравилось (потому что Второй — очевидно — был красив), но сделать с этим он, к сожалению, ничего не мог, сколько бы ни пытался уговаривать и давить на Дотторе.       Маска легко опустилась в его руки, и тут же на него уставилась пара потемневших от желания глаз. Панталоне отложил ее в сторону и притянул Дотторе за голову, нетерпеливо прижимаясь к его губам своими. Доктор издал едва различимый смешок и раскрыл рот пошире, позволяя впиваться в свои губы, как тому угодно. Рука его тем временем пробралась от груди ниже и крепко сжала сквозь ткань брюк чужое возбуждение, отчего Панталоне вымученно простонал, запрокидывая голову назад. На жалкую долю секунды Дотторе почудилось, будто это причинило ему боль, но уже спустя мгновение наваждение спало с него, и он наконец смог по достоинству оценить чужую реакцию: Панталоне едва ли не дрожал в его руках, и это зрелище, по его нескромному мнению, стоило всей моры Тейвата.       Дотторе приподнялся над ним, смещаясь ниже, и расположился между стройных ног, вторую руку вновь запуская под водолазку, слегка задирая ее. Он провел ногтями сквозь перчатки по напряженному торсу Панталоне и, придержав его, встрепенувшегося, за бедро, расстегнул узкие брюки, сразу же прижимаясь к его члену губами сквозь почти ничего не скрывающую тонкую ткань нижнего белья.       Он вылизывает ее, сжимает губами и не отводит взгляда от чужого раскрасневшегося лица напротив. Панталоне, кого бы из себя не строивший, в постели с Дотторе порой превращался в жалкого, брошенного всеми ребенка, желающего получить как можно больше ласки. Это было весьма странным открытием, которое Дотторе целых два дня не мог уложить в своей голове, снова и снова прокручивая в голове момент их близости и каждый раз понимая, что ему это действительно не привиделось; но впоследствии это оказалось довольно полезным знанием, поэтому жаловаться на обманутые ожидания он был не в праве.       Он еще пару раз провел языком по шершавой ткани, спустившись рукой к яичкам и осторожно сжав их, когда Панталоне дернулся и приглушенно вскрикнул. От чересчур интенсивной стимуляции он намертво вцепился в его волосы, то притягивая светлую голову еще ближе, то напрочь оттаскивая ее от себя. Его тело все никак не могло определиться, нравится ему подобное обращение или нет, и от этого его постоянно кидало из жара в холод. Он, измученный, замычал, и все-таки оттянул от себя Дотторе, который нагло облизнулся, глядя прямо в его глаза. Панталоне почти шипит на это.       — Ты так сильно возбужден, что уже не можешь держать себя в руках? — самодовольно спросил Дотторе, упираясь подбородком в ладонь свободной от поглаживаний руки.       — Замолчи, — раздраженно отозвался Панталоне и выпустил из пальцев чужие волосы.       — Разве тебе не нравится мой голос?       — Не тогда, когда ты пытаешься вывести меня из себя.       — Я нахожу это забавным, — его рука вновь сжалась на члене. — А ты нет?       — У нас с тобой разные сферы интересов, — отрешенно заметил Панталоне, только чудом удержавшись от стона, — и сейчас ты должен заниматься немного другими вещами. Ты так не считаешь?       Дотторе хищно оскалился, поддевая кончиками пальцев кромку нижнего белья, вымокшего от его же собственной слюны, оттягивая.       — Как жаль, что ты меня торопишь, — он отпустил резинку — раздался звонкий шлепок, — а ведь я мог доставить тебе удовольствие ртом.       — Хватит болтать, — Панталоне приподнялся на локтях и подтянул свое тело повыше, чтобы сесть.       Дотторе мечтательно прикрыл глаза и, последовав его примеру, выпрямился, вытягивая из кармана брюк пакетик со смазкой. Пока Панталоне выпутывался из своей одежды, он снял свои перчатки и расстегнул рубашку, а после, наблюдая за ним, обнаженным, согрел холодную упаковку в ладонях (ибо что это за взгляд?).       — Развернись, — Дотторе вскрыл пачку и вылил ее половину на руку.       Выглядел он при этом так, будто собирался провести очередной эксперимент, а не растянуть его, и это, честно говоря, было жутко. Панталоне, будто завороженный, проследил за медленно стекающей по чужим длинным пальцам смазкой, капающей на постель, и шумно сглотнул, нехотя выполняя приказ. Дотторе был последним человеком, к которому Панталоне развернулся бы спиной (с таким-то жутким видом? Ни за что!), поэтому чувствовал он себя, мягко говоря, некомфортно, несмотря на то что это был далеко не первый раз, когда они занимались сексом в подобной позе. В этом положении он был совершенно беззащитен, а Дотторе, будто бы назло, не торопился делать с ним хоть что-нибудь. Это порядком напрягало.       Тишину разрезал надменный смешок и скрип кровати, и в следующую секунду Панталоне покрылся мурашками, почувствовав, как его входа коснулись мокрые пальцы, смазывая и массируя по кругу. Дотторе прижался грудью к его спине и сильнее надавил на сопротивляющиеся проникновению мышцы.       — Расслабься, золотце, — тихо пропел он ему на ухо. — Разве хоть когда-нибудь во время наших игр я делал вещи, которые тебе не понравились бы?       Панталоне медленно вдохнул поглубже, оставляя вопрос без ответа. Нет, он ничего подобного не делал, но от безумца (пусть даже очаровательного в своем сумасшествии) безумных вещей ожидать и стоит. И дело даже не в том, что Панталоне его презирает (хотя и в этом тоже) — он ему не доверяет. Не в таких вопросах точно и не тогда, когда на нем нет никакой одежды, а Дотторе выглядит как суперманьяк.       Дотторе жарко выдыхает ему в затылок, целует за ухом и отстраняется, проталкивая внутрь первый палец, контрастно нежно по сравнению с ожиданиями Панталоне. Он удивленно раскрывает глаза шире, радуясь тому, что Второй этого увидеть не может, но не спешит расслабляться, хоть это и затрудняет его положение. Это было... Странно. Как минимум потому, что их близость всегда была больше похожа на беспорядочное желание овладеть друг другом, чем на спокойный, размеренный секс — Дотторе никогда не отличался особыми терпением и нежностью в подобных делах, что иногда бесило терпящего боль Панталоне, — и что-то в этом всем напрягало его сознание, но он никак не мог понять, что именно. Могло ли это быть уловкой, чтобы он ослабил бдительность? Определенно. Но чтобы таким странным образом?.. Никогда.       Дотторе мягко давит на стенки внутри него и оттягивает мышцы, и это мешает Панталоне думать, но одна странная мысль цепляет его и уже не хочет отпускать. О, только не говорите, что этот негодяй все-таки в него влюбился (да простит его Царица за подобную формулировку). Есть приблизительно миллион дел важнее, которые они оба обязаны выполнить, прежде чем разбираться с этим, так что это очень не вовремя. Очень.       Панталоне мог бы сейчас просто встать и уйти, чтобы прекратить все это безобразие, которое он, вероятно, с таким же успехом мог себе просто надумать, но это было бы слишком жестоко даже для такого, как он. Конечно, он не был святым, но просто так без надобности (или желания позаигрывать) он никогда бы не тронул чужую душу в намерении осквернить. Но также он, лишенный знания (о том, что в таких ситуациях люди обычно предпринимают), совершенно не желал разбираться со всеми этими так называемыми чувствами: ни со своими и ни с чужими уж тем более. Потому что, объективно, это пугало. Не так, как от ощущения опасности, конечно, но это чувство было сильным и уверенным, и от него, в отличие от первого, хотелось убежать.       Дотторе, не чувствуя того давления, что было в начале, вытаскивает из Панталоне палец и вставляет уже два, предварительно по новой смазав их. Тот, кажется, только сильнее напрягается, и это действительно странно. Сдается, в прошлый раз он даже во время совершенно диких толчков (разрешение на которые, естественно, было предварительно получено, потому как в противном случае Дотторе бы просто голову с плеч снесли — Панталоне знает цену своей заднице) сжимался не так сильно, как сейчас. Доктор хмыкает. Наверняка он сейчас думает о своих бумажках или еще о чем-то, что его беспокоит. Эти догадки больно били по самолюбию, но Дотторе держал себя в руках. У них было соглашение об условиях такого рода времяпрепровождения, и нарушить их означало потерять возможность иметь этого самонадеянного бюрократа.       — Только не говори, что боишься меня, — смеется Дотторе, издеваясь, и ощупывает мягкие стенки, оттягивая их уже двумя пальцами, массируя на манер ножниц.       — Не льсти себе, — нервно улыбается Панталоне, решаясь на отчаянный шаг. — Я не вздрогну, даже если ты приставишь нож к моему горлу.       — Это приглашение? — в алых омутах проблеснуло что-то слишком веселое.       — Ты не посмеешь, — с твердой уверенностью в голосе заявляет он, выдыхая.       — Если ты так в этом уверен, почему так сильно напряжен? — Дотторе опускает свободную руку вниз и размашисто проводит ей по члену Панталоне, вводя еще один палец, отчего тот едва слышно замычал и мелко вздрогнул, понимая, что эти действия направлены на то, чтобы отвлечь его от проникновения. — Твоя ложь когда-нибудь выйдет тебе боком.       — Не тебе меня учить, дорогой, — Панталоне рад, что его голос не дрожит, потому что то, что он собирается сказать, должно звучать серьезно. — Ты лжешь мне уже на протяжении очень долгого времени, и наивно с твоей стороны полагать, что я ничего не понимаю.       Дотторе на мгновение замирает. О чем это он?       — Так ты думаешь, что я постоянно тебе лгу? — интересуется он.       — Ты лжец, каких еще поискать. Даже не пытайся отрицать.       — У меня есть повод, чтобы лгать тебе? — Дотторе склоняется, целуя его поясницу.       — О, их превеликое множество, — фыркает Панталоне.       Его руки дрожат, но он упрямо сохраняет важный вид.       — Например? — Дотторе скользит пальцами еще глубже, придерживая Панталоне за талию и не позволяя ему отстраниться, пока не находит нужное место.       Он на пробу давит на простату подушечками пальцев и сыто улыбается, когда Панталоне громко стонет, едва ли не падая на грудь. Дотторе поощряюще гладит его по спине, повторяя движение.       — Например, то, что ты хочешь каза-а-А! — Панталоне задыхается, смутно понимая, что подобным образом его просто-напросто хотят заткнуть. — До... Дотторе, хватит, — он берет короткую передышку, собираясь с мыслями. — Например, то, что ты хочешь казаться более бесчувственным, чем ты есть на самом деле, — наконец произносит Панталоне, опускаясь одной рукой на локоть.       — И что ты хочешь этим сказать?       — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, — банкир предпринимает жалкую попытку подняться.       — Ложись, упрямец, — вздыхает доктор, замечая, как сильно трясутся чужие руки, и давит мужчине на лопатки, заставляя почти до конца опуститься на грудь.       — Удобно прикидываться идиотом?       — Очень, — довольно мурлычет Дотторе.       — Ты ответишь мне?       Дотторе вздыхает. Какой же Панталоне скучный. А ведь он сейчас буквально с его пальцами в заднице.       — Чего ты от меня хочешь? Чтобы я сказал, что люблю тебя? — доктор кривится. — Вот слово-то гадкое.       — Избавь меня от этого, — Панталоне упирается лбом в подушку. — Не хочу слышать от тебя ничего подобного.       — Врешь, — хмыкает Дотторе, начиная интенсивнее двигать рукой. — Ты падок до ласки.       — Так говоришь, будто тебе это действительно известно.       — Думаешь, я хочу держаться с тобой за ручки? Или что-то в этом роде?       — А разве это не так? — скулит Панталоне, сжимая в пальцах простынь.       — Было бы славно, если бы это увидели другие, — Дотторе разводит пальцы шире, прикусывая чужие лопатки. — Они пока только догадываются о роде наших отношений, но представляешь, сколько бы шума мы наделали? Ты бы окончательно потерял свою репутацию.       — Тогда для чего тебе все это?       Панталоне, очевидно, выбрал не самое лучшее время для разбирательств, но потом у него банально не будет на это времени, так что это казалось ему рациональным. В какой-то степени.       Дотторе больно кусает его в шею, быстро вытаскивает пальцы и одним сильным движением переворачивает на спину, опасно нависая над ним. Панталоне бы сжался от ужаса, если бы не видел его лица подобным образом десятки раз.       — Я хочу заклеймить тебя, — Дотторе кровожадно скалится, сжимая его бок. — Хочу, чтобы ты постоянно ходил в синяках и укусах, оставленных мной. Чтобы каждый видел это и даже не пытался к тебе приблизиться, — его голос становится ниже; он выглядит таким одержимым, что Панталоне хочется влепить ему пощечину. — Ты знаешь, как на тебя смотрит Одиннадцатый? Этот глупый мальчишка. Ты позволяешь ему касаться себя. Меня это раздражает.       — Святые Архонты, да это же ревность, — весело мычит Панталоне. — Ты настоящий собственник, дорогой. Но я не одна из твоих игрушек. Ты в курсе?       — Именно поэтому я говорю с тобой и считаюсь с твоим мнением, — соглашается он, медленно проводя языком по чужим губам. — И я счастлив иметь тебя даже в этом смысле.       — Ты псих, — выдыхает Панталоне, обвивая его шею руками.       — Так ты все-таки хотел, чтобы я тебе в любви признался, — догадывается Дотторе. — Твои попытки создать видимость нормальных отношений просто смешны.       Панталоне качает головой.       — Так даже лучше. — Он глубоко целует его. — Хотя я был бы не против хоть иногда иметь возможность обнять тебя, помимо секса. Ты же не позволяешь мне этого делать.       — У меня от такого зубы сводит, — Доктор излишне брезгливо кривит губы.       — Я должен был попытаться, — хохочет Панталоне.       Дотторе прерывает его смех очередным поцелуем, желая прекратить этот звук — он ему нравился, и это слегка бесило, — а банкир только крепче прижимает его к себе. Доктор млеет от всего этого (глубоко в душе, разумеется). Что бы он ни говорил, ему нравилось обнимать Панталоне и нравилось, когда Панталоне обнимал его. Очень долгое время он был лишен всякой человеческой ласки и, будучи вышвырнутым из академии Сумеру, потерял последнее доверие к людям, что сделало его таким, какой он есть. Люди из его прошлого часами расхваливали его успехи, а после, как ни в чем не бывало, ударили в спину из-за своих чересчур гуманных взглядов на жизнь. Но по итогу он нашел место, где его идеи и умения ценились, а люди вокруг были такими же жестокими, брошенными и отвергнутыми, как и он сам. И все наконец встало на свои места: он делал то, что ему нравилось, развлекался, как мог, исполняя отданные ему приказы, а после почти каждую ночь спал с самым красивым, на его скромный вкус, мужчиной в Снежной, — он был вполне доволен своей жизнью, хоть и относился ко всем, кто его окружал, с подозрением. И даже Панталоне не был здесь исключением. Этот пройдоха в любой удобный момент мог бы свернуть ему шею, ровно как и он сам, но тем не менее это все еще не мешало им заниматься теми вещами, которыми они никогда не должны были заниматься.       Они отрываются друг от друга, когда губы у обоих начинают саднить. Панталоне облизывает их.       — Ты все еще в одежде, — замечает он с ехидным смешком. — Как ты собираешься продолжить?       Дотторе раздраженно кривится. Вот уж умник. Он отстраняется от него, вытягиваясь на руках, и переносит вес на ноги, чтобы расстегнуть штаны. Панталоне пару секунд наблюдает за его действиями, а после и сам садится, убирая руки доктора в сторону.       — Ты, несносный счетовод, — негодует Дотторе. — Разве не ты хотел, чтобы я разделся?       — Именно этим я и собираюсь заняться, — мурлычет Панталоне, опуская руки на пряжку чужого ремня.       Он вытягивает тяжелый наконечник из шлевок и освобождает язычок, распуская кожу; играючи, тянет пуговицу с ширинкой, пока Дотторе сжимает зубы. Сегодня его возбуждению уделялось слишком мало внимания, чтобы теперь он должен был терпеть это. Едва он успевает подумать о том, чтобы откинуть чужие руки, Панталоне самостоятельно прекращает дразниться и — наконец-то! — высвобождает его от давления. Изящные пальцы касаются возбужденной плоти, пробираясь под нижнее белье, спуская его ниже, и ласково проводят по всей длине сверху вниз. Дотторе тяжело выдыхает, поднимая мутный взгляд на Панталоне, который смотрит на его член чуть ли не с большим вожделением, чем на него самого — вот кто настоящий извращенец.       — Хочешь взять его в рот? — хитро спрашивает Дотторе, поддевая пальцами чужой подбородок, тем самым заставляя посмотреть на себя.       Панталоне улыбается своей фирменной кошачьей улыбкой, крепче сжимая член Дотторе в кулаке, и приближается к его лицу, оставляя на губах медленный, но очень короткий поцелуй, а после сползает вниз, легким мазком языка слизывая выступивший на головке предэякулят. Дотторе чувствительно вздрагивает и запускает пальцы в темные волосы, массируя кожу головы подушечками, отчего Панталоне приятно мычит. И все-таки голос у него замечательный.       Панталоне опускается ртом на член, пропуская внутрь только головку, и умело облизывает ее по кругу, слегка посасывая. Не будь его первый минет Дотторе ужасным, тот бы точно стал подозревать, что паршивец тренировался на ком-то еще, кроме него. Панталоне выпускает член изо рта и влажно облизывает по всей длине, а после заглатывает чуть больше. Теперь ему приходится прятать зубы, чтобы ненароком не поцарапать Дотторе, болезненно реагирующего на любое пренебрежительное отношение к своему члену. Он делает мягкое движение головой, привыкая к ощущению тяжести на языке, а после заглатывает уже смелее, помогая себе рукой. Дотторе на его движения отзывается хриплым стоном и сжимает в руке мягкие волосы, надавливая на затылок. Панталоне послушно опускается еще ниже и следует за темпом руки. В отличие от него, Дотторе не любил долгие прелюдии и был ценителем того самого «сразу к делу», и Панталоне волей-неволей подчинялся ему, желая доставить ответное удовольствие. Это странным образом доставляло удовольствие и ему самому, но разбираться в причине этого было бы слишком энергозатратно. Одни только выяснения отношений отняли у него слишком много сил, поэтому думать сейчас о чем-то лишнем было чистой воды мазохизмом (легкой формы которого он, в общем-то, был не против, но не морального уж точно).       Дотторе увеличивает темп, и Панталоне беспомощно стонет прямо так, с членом во рту, заставляя и без того участившееся дыхание доктора сбиться напрочь. Он чувствует, как тот на секунду давит на его голову еще сильнее, замирая от приятной вибрации, а после сбивается на совершенно беспорядочные движения. Челюсть ноет от такого обращения, становится до ужаса мокро. Слюна стекает по губам и подбородку, рисуя совершенно неприличную картину, и Панталоне, брезгливый по своей натуре до мозга костей, не может не сокрушаться по этому поводу, но долго думать об этом у него все равно не получается. Его оттягивают за волосы, вглядываясь возбужденным взглядом прямо в глаза, и опрокидывают обратно на спину. Дотторе сплевывает себе на руку, чтобы хоть как-то заново смазать любовника, а после одним слитным движением погружается в него и сразу же начинает быстро двигаться. Панталоне, уже не так хорошо растянутый, болезненно мычит, крепко цепляясь за его плечи, и давит на них, заставляя немного притормозить. Дотторе замедляется, лихорадочно покрывает его ключицы и шею поцелуями, стараясь отвлечься от взыгравшего в крови желания, и оставляет на самом видном месте яркий засос. Панталоне уже не может возмущаться по этому поводу, сам до предела возбужденный. Он протяжно выдыхает, игнорируя боль.       — Давай, — хрипит он и вдыхает поглубже.       Дотторе срывается.       Он неистово вколачивается в чужое тело под громкие вскрики и удовлетворенно стонет от больно скребущих по загривку ногтей. Панталоне едва ли не давится воздухом. Это одновременно хорошо и плохо, и именно поэтому он не может уйти от проникновения или одернуть Дотторе за такое скотское к себе отношение. Боль простреливает нижнюю часть его тела и жгучими волнами медленно перетекает в прогибающуюся поясницу. Он широко лижет чужую шею, прикусывая кадык на особенно неприятных толчках в обещании в случае чего вырвать, и крепко сжимает в кулаке волосы. Дотторе совершенно дикий, и Панталоне рад, что он наконец перестал разыгрывать перед ним комедию. Актер из него никудышный, если честно.       Доктор резко прижимается к нему бедрами и останавливается, глубоко и мокро целуя. Панталоне загнанно выдыхает ему в губы и до крови цапает за язык, получая в ответ тихое шипение.       — Ты совсем не хочешь быть для меня хорошим мальчиком? — насмешливо тянет Дотторе, слизывая кровь и наблюдая за тем, как банкир почти закипает от такой глупости.       — Ты просто ужасен, — Панталоне устало прячет свое лицо в изгибе локтя, часто и неглубоко вдыхая. — Ты просто не можешь не быть придурком.       — Ты не ответил на мой вопрос, — Дотторе кровожадно ухмыляется, высовывая язык, и проводит им по бледной шее. — Ты ведь хочешь продолжить?              — Я тебя ненавижу, — едва ли не шипит Панталоне, ощущая, как возбуждение болезненной истомой стягивает низ живота.       — Я знаю, дорогуша, — Дотторе мелко и несильно покачивает бедрами, царапая ногтями его тазовые косточки. — И все равно ты позволяешь себя трахать. Должно быть, я слишком хорош?              Панталоне закусывает дрожащие губы и сминает в руках простынь, проклиная всю Снежную за тот день, когда решил переспать с этим сумасшедшим.       — Я не дам тебе больше ни моры, — пытается он.       — Сейчас на меня твои угрозы совершенно не действуют, — говорит Дотторе и, выйдя из него почти полностью, резко вгоняет член обратно, стукаясь бедрами.       Панталоне громко стонет.       — Ну так что? — издевается мужчина. — Перешагнешь через свою гордость или так и будешь лежать?       — Иди к черту, — выдыхает Панталоне. — В Снежной предостаточно мужчин, готовых удовлетворить мои нужды. Ты далеко не единственный, кто хочет меня в свое распоряжение.       — Но хочешь ли ты в их распоряжение? — резонно замечает Дотторе, внутренне раздражаясь от чужих слов.       Панталоне замолкает. Ему действительно не нужны эти мерзкие мужчины. Они только и могут, что присвистывать вслед любому мало-мальски живому существу (иной раз хотелось развернуться и сжать шею каждого из них до хруста костей), и эта вульгарщина говорила об этих неудачниках невероятно много, но признаться в этом Дотторе было все равно, что сказать: «У меня нет ни одного более достойного варианта, чем ты, поэтому я могу трахаться только с тобой», — и тем самым признать свой проигрыш.       — Двигайся, — тоном, не терпящим возражений, приказывает Панталоне.       Он ни за что не будет отвечать на этот вопрос.       «Ну ладно», — хмыкает про себя доктор и просовывает между ними руку, оглаживая натянутые вокруг его члена мышцы. Панталоне убирает от лица предплечье и с плохо скрытым недоумением таращится на него, нахально улыбающегося.       — Что ты делаешь? — осторожно спрашивает он.       — А ты как думаешь? — Дотторе быстро распрямляется, опуская взгляд вниз, на место их соединения.       — Не смей, — предупреждает банкир, собираясь отодвинуться от его руки.       — А ты попробуй меня остановить, — Дотторе с силой давит на вход, погружая внутрь палец.       Панталоне возмущенно стонет, дергаясь, и приподнимается, чтобы освободиться от чужой хватки, но его резко вжимают обратно. Он хватает Дотторе за удерживающую его на месте руку двумя своими в попытке оттолкнуть, но быстро отказывается от этой идеи, когда внутрь проходит еще один палец. На глазах от резкой боли выступают слезы, а колени непроизвольно крепко стискивают чужие бока.       — Перестань, — скулит Панталоне, беспомощно цепляясь за него в надежде образумить. — Хватит.       — Будешь говорить еще о ком-нибудь другом, пока тебя трахаю я? — спрашивает Дотторе, сильнее оттягивая мышцы.       — Нет, — Панталоне сглатывает резко пересохшим горлом, тонко дрожа и смаргивая сильнее полившиеся слезы. — Нет, не буду.       — Не забывайся, банкир, — Дотторе отрывистым движением вытаскивает из него пальцы. — Если я иногда позволяю тебе помыкать мной, это не значит, что я буду бегать у тебя на поводу.       Панталоне сдавленно выдыхает, отпуская чужую руку и резко вытирая с лица позорную влагу. Его подобные практики никогда не интересовали, и повторять то, что только что произошло, ему категорически не хотелось — это было невероятно больно.       — Не плачь, принцесса, — злорадствует Дотторе.       Панталоне охота вскрыть ему шею, но он молчит, разглядывая блестящие глаза напротив. Такое выражение лица он уже видел, когда невовремя заглядывал в лабораторию доктора. Дотторе страшен, и становиться объектом его безумия Панталоне никак не прельщало, поэтому, дабы сгладить его действие, оставалось только держать язык за зубами. Он не был дураком и умел оценивать ситуацию, но Дотторе был слишком непредсказуем в своем настроении. От этого чувствовалось страшное бессилие, с которым ничего нельзя было сделать.       — Будь умницей, раздвинь ноги, — Дотторе хватает пальцами его лицо, отчего Панталоне только сильнее раздражается, но скрепя сердце делает так, как ему велено, и внутренне ужасается от своего безволия.       Дотторе еще шире разводит его колени в стороны, открывая перед собой любовника сильнее, чем тот мог бы вытерпеть. Снизу слышится рваное дыхание, на которое он уже не обращает никакого внимания. Сам виноват. Нехрен разглагольствовать на идиотские темы во время секса.       Доктор кусает его под скулой, возобновляя движения. Они даже отдаленно не похожи на те, что были до этого. Жестокие и невероятно глубокие, они выбивают из груди весь воздух, заставляя захлебываться слюной от нехватки кислорода. Это не самое жестокое, что с ним делал Дотторе, но были определенные рамки, за которые выходить никому из них было нельзя. И сегодня эти рамки были безбожно подвинуты. Панталоне не имеет ни малейшего представления, что ему с этим делать. Он много раз думал о подобной возможности, ведь добровольно ложился в одну постель с психопатом, но в действительности все оказалось куда сложнее, чем в его голове. Это удручало. Но не сильнее, чем то, что он до сих пор болезненно возбужден, несмотря на то что его в буквальном смысле насилуют. Отвращение к себе было почти осязаемым, хотя зацикливаться на этом, очевидно, совершенно бесполезно и ситуации никак не помогает. Панталоне не был уверен, что подобная реакция в порядке вещей, но он, в конце концов, поехавший, раз до сих пор не вырвался из лап идиота.       Громко скуля, банкир болезненно стонет, инстинктивно отодвигаясь от Дотторе, но в то же время хватает его за плечи в поисках хоть какой-нибудь опоры. Бедра уже болят от того, с какой силой его вбивают в постель — останутся синяки.       — Поверить не могу, что ты готов стерпеть все, лишь бы на тебя обратили внимание, — Дотторе гулко смеется, сжимая его шею. — Ты такой же ненормальный, как и я.       Панталоне задушенно хрипит, пока Дотторе берет в руку его член, быстро проводя по нему рукой туда и обратно, и доводит его до края. Он даже не может видимо отреагировать на это, потому что давно и очень сильно дрожит. Дотторе делает еще несколько ужасно резких движений в нем, отзывающихся болью во всем теле, и кончает глубоко внутри, упираясь лбом в надрывно вздымающуюся грудь. О... Черт, кажется, он переборщил. Панталоне в ближайшее время даже лежать спокойно вряд ли сможет.       Банкир вымученно и надрывно постанывает, до боли сжимая пальцами чужие плечи. Его дыхание частое и очень тяжелое, а легкие выдают едва слышный свист на выдохе, и Дотторе поднимает голову обратно, чтобы удостовериться, что все не настолько плачевно, как ему начинает казаться.       — Ты в поря?.. — хлопок.       Договорить у Дотторе не выходит, поскольку он получает такую сильную пощечину, что, не будь он привычен к боли, у него непременно тут же вылетел бы дух из тела.       Он растерянно прикладывает ладонь к адски горящей щеке и во все глаза смотрит чуть поплывшим от удара взглядом на зло пыхтящего под ним Панталоне, который, кажется, готов сейчас шкуру с него спустить — не меньше.       — Ты в порядке? — все же заканчивает Дотторе, игнорируя испепеляющую его пару темных глаз и покалывание на коже.       — Нет, идиот! — тут же выкрикивает Панталоне, хватаясь рукой за дерущее изнутри горло.       Дотторе совсем чуть-чуть выпрямляется над ним, чтобы погладить по плечу. Извиняться он не умеет — чувство стыда в нем атрофировано по факту рождения, — а банкир, немного отдышавшись, все продолжает бесовато пилить его взглядом, резко дергая плечом в сторону, подальше от его руки.       — Молись, чтобы ты не порвал меня, ублюдок, — сорванным от криков голосом хрипит Панталоне. — Иначе я с тебя скальп сниму.       Точно снимет.       — Я осмотрю тебя, — как компромисс предлагает Дотторе и получает красноречивый удар по спине. — Хорошо-хорошо. Я просто посмотрю и смажу, если там есть разрывы. Ладно?       — Ты ответишь за свою выходку, доктор, — угрожающе лепечет Панталоне. — Ты даже не представляешь, что я могу с тобой сделать.       — Не горячись ты так, — в голосе Дотторе ни капли раскаяния, хоть он и признает свою вину.       — Выйди из меня, — бесится Панталоне.       Дотторе отстраняется, выполняя капризную просьбу, и тут же наклоняется, пальцами ощупывая припухшие мышцы. Панталоне дергается, уходя от прикосновения, когда пальцы погружаются обратно и раздвигают стенки в стороны.       — Только посмей еще раз! Клянусь Архонтами, если ты!       — Да успокойся ты, — отмахивается Дотторе и убирает руку. — Все с твоей задницей в порядке, — он чуть подвисает. — Не думаешь, что ты слишком часто богов вспоминаешь, как для человека, который их ненавидит?       — Не твоего ума дело! — снова огрызается он. — И, если там все в порядке, почему тогда внизу так сильно жжет?       — Мышцы растянулись, — поясняет доктор. — Ты разве не в курсе того, как это происходит? Я дам тебе мазь, если тебе так хочется, но она тут ни к чему.       Панталоне осторожно сдвигает ноющие ноги, кривясь в лице от ощущения вытекающей из него спермы. Все-таки Дотторе ужасный придурок.       — Никакого секса месяц, — вдруг произносит он.       — Месяц?! — оскорбленно дергается Дотторе. — Да ты сам не выдержишь!       — Мое тело говорит мне, что очень даже выдержу, — фыркает Панталоне. — Справляйся как хочешь. Меня это совершенно не волнует, — однако, чуть погодя, добавляет: — Но только посмей присунуть кому-нибудь еще. В таком случае ты больше никогда до меня не дотронешься.       — Какой ты строптивый, — мычит Дотторе, понимая, что ему буквально запретили измену, в лоб поставив перед фактом отношений, какими бы они в итоге ни оказались.       — Извини уж, но это не тебя без растяжки натянули на два пальца вдобавок к члену и не из тебя со всей дури вытрахивали душу.       — Справедливо, — вздыхает доктор. — Ладно. Чего ты там хотел? Обнимашки? Я не против.       — Это само собой разумеющееся, — огрызается Панталоне. — Но ты слышал, что я сказал.       Возможно, это будет ошибкой, которая приведет к перевозбужденному Дотторе, швыряющему вещи направо и налево. Возможно, все узнают об их взаимосвязи из-за возмущенного причитания доктора. Возможно, они оба пожалеют об этом, выдерживая поток оскорбительно тупых шуток Аякса. Возможно, они даже установят новые правила. Возможно.