Цветы, которые никогда не подарят

Шерлок не берёт кэб: он решает дойти пешком даже несмотря на то, что путь неблизкий. Поехать сейчас на кэбе было бы как минимум неуважительно, да и ему надо обдумать слишком многое до тех пор, пока он доберётся до намеченного места. Как-никак, а это важно всё-таки. Просто безумно важно; душу, сердце и все отделы головного мозга скребёт и терзает навязчивая мысль о том, что он не сможет сделать ничего больше, и от этого становится противно. Уильям Джеймс Мориарти умер ровно год назад, как то и было им запланировано. Шерлок, хоть и упал вместе с ним с моста, крепко сжимая хрупкое тело в объятиях, выжил благодаря какому-то чуду, но с тех пор, с того самого дня, не перестаёт думать о том, что так нельзя было. Им нельзя было расставаться, находиться по разные стороны баррикад Жизни и Смерти. Это как отделить друг от друга книги и чай, шерстяные носки и пуховое одеяло — одно без другого не смотрится настолько гармонично и не создаёт чувство уюта. Где бы то ни было, они должны были быть вместе, но Холмс знает, что сейчас на нём лежит слишком большая ответственность для того, чтобы просто взять и наложить на себя руки. Ведь со смертью Преступного Лорда сама преступность не искоренилась вовсе: в мире, а особенно в Лондоне, всё ещё хватает людей, которым нужна помощь. Тем более, Лиам просил помогать им… Но даже строчки из выученного до каждого символа письма, что сейчас хранится в отдельном тайнике на Бейкер-стрит, не затмевают того факта, что каждый раз, беря в руки холодный револьвер, Шерлока посещает образ пущенной в висок пули. Он много раз представляет эту картину, особенно от третьего лица. Кто-то слышит хлопок, входит в комнату, а там застаёт Холмса: пуля пробивает череп насквозь, так что на стене, ровно как и на мертвенно-бледном лице, застывают капельки крови. Чёрные кудри, спадающие на лоб, лишь добавляют эстетизма всему происходящему. И сердце не бьётся, пульса тоже нет, грудная клетка не поднимается, так что со стороны он должен напоминать куклу, безжизненно упавшую, стоило только кому-то перерезать на ней ниточки. Вот только с одним нюансом: кукла нитки перерезала сама. Представляя это в очередной раз, Шерлок поворачивает за угол. В Лондоне сегодня погода не лётная, под стать его настроению: пасмурное небо, с которого что-то накрапывает, эхом отдаваясь от крыш домов и водосточных труб, сильный ветер с востока. Немногие люди вокруг кутаются в свою одежонку, кто-то открывает свои чёрные зонты, а Холмс даже не удосуживается надеть капюшон своего чёрного, словно смоль, плаща. Он идёт прямо, чётко по намеченной цели, переходя дорогу затем, чтобы оказаться на набережной Темзы, где ветер дует ещё сильнее, пока не натыкается взглядом на чью-то девичью фигурку, настолько хрупкую, что, кажется, её вот-вот сдует, словно тростинку какую-нибудь. Но внимание привлекает не это, а лежащий в руках-спичках букет полевых цветов, уже начинающий намокать. — За сколько ты его продашь? — спрашивает Шерлок, указывая на букет. Нищенка тихо, запинаясь на каждом слове, называет такую цену, услышав которую ему хочется рассмеяться от осознания того, насколько же мало надо девчушке для счастья, но он лишь улыбается и даёт ей в три раза больше со словами «Это будет наш с тобой маленький секрет.» — С-спасибо, с-с-сэр… — в ошеломлении проговаривает та, прежде чем сорваться с места и побежать куда-то в сторону Уайтчепела. Интересно, когда Лиам был маленьким и жил на улице, он продавал цветы? Вряд ли: Мориарти всегда был для этого слишком умён, он наверняка нашёл бы другой способ, более надёжный и эффективный, чем какая-то торговля никому не нужными растениями, но почему-то само представление мальчика с умными глазами алого цвета, держащего в руках букет полевых цветов, греет душу. Холмс невольно задумывается о том, что даже не знает, какие любимые цветы были у Лиама. При их немногих, но таких запоминающихся встречах, совсем не было повода спросить, а спрашивать у оставшихся двух братьев Мориарти у него не хватило бы духа. Мысль о том, сколько всего он так и не узнал о Уильяме, его увлечениях помимо математики, о том, что он любил, а что — нет, о его детстве и юности, господи, да о чём угодно на свете, лишь бы это его касалось! Они ведь столько всего упустили… Кладбище пустое и практически заброшенное: мало кто хочет ухаживать за одинокими могилками, большинство из которых уже покосились от старости. Кроме Шерлока здесь никого нет, но это ему лишь на руку: до сих пор его передёргивает от воспоминаний о том, как в прошлый визит к нему подошла какая-то женщина средних лет и спросила, кем для него был умерший. Тогда с уст Холмса невольно сорвалось слово «друг», но он ни на секунду не поверил в собственную ложь. Уильям был гораздо больше, чем друг, он был тем, за кого хочется отдать жизнь, не колеблясь, с кем хочется разделять каждую секунду. Просто уехать куда-нибудь, скажем, в Швейцарию, открыть там книжный магазин и жить вместе. Гулять по роскошным лугам, подниматься на холмы, кататься на велосипедах по узким дорожкам, переживать вместе все невзгоды, спать под уютным шерстяным пледом и просто наслаждаться обществом друг друга. Как называются человек, с которым хочется делать всё это, в обществе которого чувствуешь себя дома? Ответ приходит сам и звучит безумно правильно: возлюбленный. Шерлок смакует это слово на языке, не произнося вслух, лишь беззвучно шепчет двенадцать букв, что подхватывает сильный ветер, на мгновение ставший чуть теплее, унося их куда-то за горизонт, туда, где каждый день встаёт солнце. Могила Лиама находится на противоположной стороне кладбища. Для того, чтобы добраться до туда, Холмсу требуется пять минут ходить между чужими могилами, стараясь не смотреть на даты рождения и смерти погибших в разное время и при разных обстоятельствах, на изречения, чаще всего из Библии. Странное чувство одолевает его: будто бы кто-то наблюдает за ним, прячется за надгробными плитами, но Шерлок игнорирует это. В какой-то момент дождь заканчивается, но тучи не спешат рассеиваться. Впрочем, какая разница? Путь туда кажется бесконечно долгим, каждый шаг по холодной земле отдаётся гулким эхом где-то в голове. Холмсу кажется, что он растворяется с природой, становится единым вместе с кладбищем, невидимый для посторонних глаз. Дыхание, на удивление, продолжает быть ровным, как сильно не колотилось его сердце. «Здравствуй, Шерли!» Ему чудится родной голос, но Шерлок не оборачивается, зная, что это лишь наваждение. Он кладёт на могилу любимого полевые цветы, тихо вздыхает и достаёт сигареты. Затягивается глубоко, думая, сколько же цветов останется так и не подаренных, сколько несказанных слов исчезает с каждой минутой, улыбок, смеха. Уильям в своём письме говорил о многом, но Холмсу этого оказалось ничтожно мало. Очередная затяжка сопровождается мыслями о прошлом, прокручивании в сто тысячный раз их с Лиамом совместных воспоминаний. Самое страшное ещё впереди: Шерлок боится забыть его лицо. Никаких фотографий не осталось, — братья Мориарти позаботились и об этом, сжигая поместье — а рисовать он никогда не умел. Да и никакой художник не сможет изобразить мягкость светлых волос, ум в алых, словно кровь, глазах, изящество в каждом жесте. Много раз, ещё до смерти Уильяма, Холмс представлял, как его целует. В его фантазиях Мориарти прикрывал глаза с длинными ресницами, осторожно клал руки ему на плечи, позволял обхватить себя за тонкую талию. Целовались они каждый раз с каким-то трепетом, передавая друг другу импульсы тепла. Шерлок путал свои руки в блондинистых волосах, прижимал к себе как можно крепче, в перерывах между поцелуями шептал: «Я поймал тебя» и улыбался, чувствуя ответную улыбку на чужом лице. И это было хорошо. Даже за возможность обнимать Лиама Холмс отдал бы всё, что у него было. Вот только первое объятие стало последним, а поцелуев не было вовсе. Шерлок до сих пор отчётливее всего помнит не сам процесс полёта вниз, прямиком с моста, а выражение грусти, смешавшееся с искренним удивлением, на лице Уильяма. Что-то, а такого даже такой стратег, как он, не мог никоим образом предвидеть. А ещё он помнит, что чувствовал, как бешено колотится чужое сердце. Что бы там не говорил Мориарти о своей смерти, умирать ему было действительно страшно. Триста шестьдесят шесть дней назад они ещё не знали, как именно всё закончится. И если бы Холмс знал это, он бы… Ладно, он бы всё равно оставил всё, как есть, даже несмотря на просьбу Льюиса, на то, что самому Лиама отпускать ужасно больно. Просто потому, что так надо. Иногда надо делать что-либо вопреки зову сердца, рассуждать трезво и уметь расставаться с прошлым. Дело, начатое Преступным Лордом, надо было завершить для того, чтобы сейчас, спустя год, граница между аристократией и бездомными простолюдинами стала постепенно стираться. Об этом говорит всё, даже надпись на надгробном камне могилы Уильяма Мориарти. Шерлок старается не смотреть на даты рождения и смерти, чтобы не вспоминать вновь о том, что Лиам умер, даже не дожив до тридцати, когда жизнь его только-только могла начаться по-настоящему, но зато в очередной раз перечитывает фразу, ставшую его жизненным ориентиром. «Что бы о тебе ни думали, делай то, что считаешь справедливым.» Иронично, что это сказал математик*. Такой же, каким когда-то был сам Уильям. Но как же эта фраза подходит тому, что происходит с ними всеми. Шерлок знает, что поступает правильно, продолжая помогать нуждающимся, не оставив свою деятельность детектива. Правильно, потому что так попросил Лиам, и потому что он прекрасно знает, что делает. Время, конечно же, не лечит, как бы того не хотелось, но наоборот, делает ещё больнее, но Холмс хочет научиться жить с этой болью, время от времени с улыбкой вспоминая алые глаза и светлые волосы. Он докуривает сигарету и поднимается с места. Напоследок наклоняется, проводит длинными бледными пальцами по имени «Уильям Джеймс Мориарти», вырезанному на надгробной плите, а затем почему-то вновь касается полевых цветов. Этот букет мог бы сейчас стоять в какой-то вазочке на столе, издавая приятный аромат, но ему уготовлена совершенно другая судьба: лежать на холодном кладбище, обливаемый каплями вновь начавшегося дождя. Почему-то, уходя, Шерлок останавливается и закрывает глаза. Всего лишь на мгновение он видит широко улыбающегося Лиама, крепко сжимающего в руке букет полевых цветов. Цветов, которые ему никогда не подарят.