не отпущу

за окном уже начинало светлеть. я же за всю ночь ни разу не сомкнул глаз, наблюдая за своим спящим чудом, под глазом которого красовался синяк, оставленный же мною. часть меня осуждало за это, проклинало и оскорбляло, жалея такемучи. другая же часть шептала что я прав, сделал все правильно, а мичи сам виноват. ведь он прекрасно знает, что меня может разозлить, а что нет. я не помню, как наши, казалось бы, милые и счастливые отношения переросли в это. но точно осознаю, что в этом виноват я и только я. в моей голове уже совсем все плохо и покрылось паутиной, я даже не уверен, поможет ли мне мозгоправ. наверно, единственное спасение как для меня, так и для такемучи — это транквилизаторы, под которыми я был бы как овощ. так уж точно никому не наврежу, тем более моему мальчику. его желание расстаться со мной понятно, но оно плохо вяжется с желанием мне помочь. мичи, разве ты не понимаешь, что без тебя мне будет гораздо хуже? я усмехаюсь, вспоминая, какой вчера был хороший день и ужасный вечер. ну, подумаешь, психанул на ровном месте, зачем же ты сразу в слезы и кричишь о расставании, такемучи? теперь из-за этого, помимо синяка под глазом, у тебя куча гематом и по всему телу, а одежда... твоя одежда, которую ты начал показательно собирать, теперь рваными тряпками валяется по всему дому. ничего, мне же лучше, я могу поделиться своей! ах, мысли о том, что ты будешь ходить в моем, так приятно дурманят голову. есть в этом что-то собственническое: ты мой, ходишь в моей одежде и пропахнешь мною же. замечаю, как мичи начинает ворочиться, а после медленно открывает глаза, с беспокойством смотря на потолок. поворачивает голову и видит меня, облегченно вздыхая. это так мило! каким бы я не был плохим, он мне рад! — доброе утро, такемучи. — я перелезаю со стула к нему на кровать, в то время как он приподнимается, и почти сразу же прикрывает рукой глаз. наверно, сейчас мичи прочувствовал одновременно и острую, и тупую боль. прости за это. — доброе… — вяло отвечает, пока я уже сел к нему на ноги и обнимаю за живот. — прости за вчерашнее. — обнимаю крепче, а он неуверенно начинает гладить меня по голове. — ничего страшного… — такемучи отвечает так каждый раз, хотя я более чем уверен, в нем просто уже целый чемодан наполненный обидами и недомолвками. — я тебя люблю. — зарываюсь в него носом, теревшись кончиком об горячую кожу, и чувствуя, как ханагаки неровно дышит. — а ты? ты любишь меня? — и я тебя… люблю. — уже давно не знаю, отвечает ли он мне искренне, или просто лишний раз не хочет нервировать, но я рад. в такие моменты я думаю, что пока он мне так отвечает, я не смогу его отпустить. виню его же в этом, а потом понимаю, что даже если он ко мне охладеет, или возненавидит, общаясь со мной грубо и крича оскорбления и слова о неприязни, я все равно не отпущу его. потому что не хочу. он мой и нужен мне, так что ему никуда не деться. силой надавливаю на него, намекая на то, чтоб он лег обратно. он послушно ложиться, и я полностью наваливаюсь сверху и прикрываю глаза. мы застряли в порочном кругу, из которого, видимо, никогда не выбраться. сейчас мичи будет тихим и послушным, боясь меня, в то время как я буду стараться быть нежным, устроив своеобразный «конфетно-букетный период». а потом снова сорвусь из-за мелочи, становясь опасным зверем, и такемучи снова попросит расстаться, за что и получит. иногда мне кажется, что это все закончится, только когда кто-то из нас умрет. таких мыслей пугаюсь, и хочу отогнать куда подальше. ибо прекрасно понимаю, что умру явно не я.