Год был непростым

Этот год был непростым. Две тысячи восемнадцатый был тяжелым и полным трудностей. Юре даже все равно, что сейчас всего лишь конец февраля, и год, вообще-то, еще только начался. На данный момент он ощущает всю его тяжесть. Глаза открываются с большим трудом. Первое, что Плисецкий видит перед собой, — полуразмытую, полудвоящуюся физиономию. Узнать в этом крутящемся нечте Никифорова он может по белозубой улыбке и седым («Это платиновый блонд, Юра, блять!») патлам, отогнав при этом все вертолеты, чтобы не мешались. — Ну, что, проснулась, моя юная алкогольвица? — Че, блять? — говорить оказывается настолько сложно, будто все, что он делал до этого — только орал. А Юра вообще-то умеет не только орать, он это всем доказал: миру (который только и делал, что сравнивал с Никифоровым, говоря, что мальчик, конечно, хорошенький, но не лучше Витеньки), федерации (которая еще раздумывала: отправлять ли его после стабильно успешного взрослого сезона или кого-нибудь поопытнее. Над Никифоровым они, что-то, не думали, хотя он на тот момент был всего на пару месяцев старше, но это же Виктор Никифоров, он всегда был лучем света в темном царстве), тому же Витеньке (чтобы больше даже смотреть не думал в сторону всяких жирных кацудонов), вышеупомянутому Кацуки (чтобы не расслаблялся, хотя ему все равно не поможет) и вообще всем-всем-всем. Юрий Плисецкий доказал всем, что он может поехать на Олимпийские Игры, что он может стать Олимпийским чемпионом. Не просто может, берет и становится. И вот он — второй в мировой истории (после Виктора Никифорова) и самый юный, обошедший по возрасту своего предшественника («Съел, старикашка!»), фигурист, сумевший завоевать все титулы в мировом фигурном катании. — А что, у тебя с чувством меры еще и слух пропал? — Виктор внаглую ржет на ним. — Не смешно. — Правда? А мне показалось, что вчера тебе было очень даже смешно. Помнишь, что творил? Юра не помнит, что он творил, но уверен, что бы он ни делал, на то были весомые причины. Год действительно был непростым, незакончившийся сезон — еще тяжелее. Виктор, вернувшись на родину после своего периода путешествий и «поисков себя», неожиданно заявил, что лучше будет постигать азы тренерства в своей альма-матер прямиком под руководством Фельцмана, но по итогу только и делал, что мозолил Юре глаза, не давал настроиться на нужный вайб и всячески отвлекал юную надежду всея Руси на российское золото:

«Юра, а что такое «кринж»?»

«Кринж — это, когда ты, Никифоров, пытаешься доказать всем, что не старый, а песок с дяди Яши насыпался»

«Ах, ты, мелкий гаденыш!»

«Не мелкий, а молодой»

«А ну, быстро рты закрыли, ироды! Совсем страх потеряли, марш на лед оба!»

Поэтому Плисецкий считает, что должен быть оправдан по всем статьям, но лучше все-таки узнать, что именно это за статьи. — Вначале все было хорошо, и ты просто насмехался над Джей-Джеем и Юри. Звучит довольно правдоподобно, Юра уверен, что так оно и было. К тому же, он помнит, как при объявлении результатов еще не верил, что стал Олимпийским чемпионом, на вручении медалей его потихоньку стало поднакрывать, ну, а на банкете, видимо, тормоза сорвало окончательно. Ведь еще стоя на пьедестале с Леруа по правую и Кацудоном по левую руку, он успел придумать тысячу и одну шутку по типу «всегда знал, что даже Икея лучше Леруа Мерлен» и «для победы не нужны никакие кацудоны». Неудивительно, что ему захотелось поделиться своими сочиненными шедеврами: артисту нужна публика. В конце концов, талантливый человек талантлив во всем, в том числе и в тупорылых шутках. — Потом прессу выгнали, и началась неофициальная часть банкета. Юра мог бы сказать: «А с этого момента поподробнее», — но, во-первых, говорить все еще тяжело, во-вторых и в-главных, последнее, что он сейчас хочет — это слышать подробности своего, как выражается дядя Яша, находясь в исключительно хорошем настроении, бесоебства. В памяти и так потихоньку всплывают обрывки мероприятия. Официанты были предупреждены, что победитель несовершеннолетний, поэтому весь вечер любезно подносили ему только безалкогольное. Ближе к ночи Лилия, пока Яков не видел, тихонько подошла к Юре и принесла бокал шампанского со слова: «Конечно, тебе такое пока нельзя, но в честь победы один можно». Плисецкий тогда принял бокал и неловко поблагодарил ее, не говорить же, что у него в стакане апельсинового сока соотношение водки было три к одному. Позже Фельцман по такой же схеме разрешил Юре втихую выпить рюмочку коньяка, как чемпиону, а то что он только сок да сок весь вечер пьет. Дяде Яше бы удивиться, что здорового вот-вот семнадцатилетнего парня так унесло с пятидесяти грамм армянского, но он и сам, со всеми этими переживаниями опрокинув в себя бутылку до этого, уже был навеселе. А дальше диджей включил «Кайф ты поймала», и Юра понял, что его время настало. — Ну, что, вспоминаешь? — К сожалению… — А помнишь, что было в самом конце? — гаденько ухмыляется Никифоров (на самом деле, никакой гадкой ухмылки на губах напротив не было, только ласковая полуулыбка, но Плисецкому-то виднее). «Ничего хорошего там точно не происходило», — думает Юра, тяжело вздыхая, но деваться некуда. После полуночи более трезвая часть собравшихся стала уставать. Этот год был непростым как для спортсменов, так и для тренеров, поэтому первые частично, а вторые почти в полном составе стали дружно покидать мероприятие. Яков до последнего не хотел оставлять подопечного на Виктора, все-таки он всю (Юрину) жизнь был уверен, что младший гораздо разумнее и ответственнее предшественника (Никифоров, несмотря на всю свою визуальную интеллигентность и скромность, был абсолютно непредсказуемым и непостоянным. С Юрой дяде Яше в этом плане всегда было проще, у того все на лице написано, а вот понять, что у Вити в голове не мог порой даже сам Витя). Хотя после того, как Плисецкий вслед за старшим («Ты какой пример ребенку подаешь, балбес?!») так же по-английски сбежал в Японию, уверенности поубавилось, но то была чрезвычайная ситуация, а тут все стандартно, все вернулось на круги своя, все, включая блудного сына. Когда большая часть гостей стала расходиться по номерам, Юрин пыл слегка поубавился, но лишь слегка. С горем пополам Плисецкого передали Виктору, с которого тетя Лиля, три раза порываясь остаться и проследить, взяла слово доставить ребенка в целости и сохранности в номер и самому при этом не натворить дел. Никифоров, какая бы дурная слава о нем не ходила, всегда выполнял все данные им обещания («Че ты ржешь, Юра, блять! Ну, ладно, не все, но почти все»). И вот спустя еще пару часов и еще пару стаканов сока Плисецкий почувствовал, что достиг нужной кондиции, чтобы расставить все точки над i в их с Виктором отношениях (эта фраза отдалась странным ощущением в животе, и водка там была совершенно ни при чем). Начинать диалог с фразы «Ну, че, блять, отсосал?!», скорее всего, было не самым лучшим решением (из других вариантов Юрин мозг сгенерировал только «Если ты хочешь со мной расстаться, Витя, ты потерял такую принцессу, как я», но он мысленно согласился, что такой козырь в рукаве лучше приберечь на крайний случай). «Как видишь, пока нет» — такой себе ответ, но и Виктор тоже не скучал на банкете. Слово за слово и из Плисецкого полилось все, что копилось глубоко внутри (к счастью, лишь в переносном смысле): обида за то, что бросил даже не попрощавшись, за то, что предпочел другого и просто за то, что продолжает бесить. Погруженный в свою пылкую речь с такой же пылкой жестикуляцией Юра упустил момент, когда Никифоров прижал его в попытке успокоить к стене. Хорошо так прижал, крепко зафиксировав пьяную тушку. И вот Юра оказался в очень интересном положении: руки плотно скреплены над головой, а бедра раздвинуты чужим втиснутым между ними коленом.

«После такого ты должен жениться на мне»

«Взять в мужья, Юр»

«Договорились»

— Так, все, хватит пиздеть, не было такого. — То есть ты хочешь сказать, что все, что между нами вчера было, ничего для тебя не значило? — Никифоров так натурально удивляется и почти не смеется, что впору вручать «Оскар», но Юра-то знает, что переиграл. — Хуячило. — Договорились, котенок. Год будет непростым.