Manifest it

Сяо курит, а Венти пьет вино, болтая ногами и обо всем на свете, начиная со светлячков и заканчивая похождениями Люмин — той самой девчонки, чье лицо в Ли Юэ после недавных событий популярнее Кэ Цин, а ведь, казалось, некоторые вещи неизменны. Смертные глупцы, говорит Сяо, не понимая, как встать, чтобы не надымить. Не то что ты, суровый демон, с озорством поддакивает ему Венти. Он спокоен и беспечен — и это не обманчивое заблуждение, так и есть. Он пьет и не становится агрессивнее или злее — только в музыке тяжесть сквозит неожиданная, но Сяо все знает, Сяо привык. Все они не от хорошей жизни. Они сидят долго — вечность, а то и не одна проносится мимо, проносится бабочками и мертвыми птицами — и где-то неподалеку копошатся маги бездны, хиличурлы и кармическая невозможность Сяо просто жить. Хотя бы на полставки свободным человеком — или какой там в современном мире аналог, боже, Сяо не помнит, не помнит ничего, кроме лезвия, рассекающего сны и кошмары. Может, ему и не стоит возвращаться. Так, по крайней мере, думает он сам, а Венти без разницы — Венти подмигивает ему, в очередной раз предлагая сидр, что он стащил у Дилюка, и бормочет о чем-то своем, архонтовском. Все Архонты, что ли, однажды достигают такого просветления и уже не волнуются ни о чем, кроме того, чтобы съесть на полдник. Сяо обязательно подумает об этом больше. Потом. Как появится время. Тишина уже почти вплавляется ему в кости, когда спустя миллионы часов на поляну выходит Мона — Мона-девочка-бродяжка, девочка-аристократка, девочка, что смотрит на тебя с высока, даже будучи в рогоже и у твоих ног. Сяо не может подобрать слова, чтобы выразить свое отношение на ее счет. Еще не придумали. — Что тебе нашептали звезды на этот раз? — приветливо улыбается ей Венти, а Сяо молчит и смотрит, потому что разговоры — это так утомительно, оставьте это на кого-нибудь другого. Мона выдерживает должную театральную паузу, садясь рядом с ними — Сяо вновь прикидывает, как бы так закурить, чтоб не заставить компанию задыхаться в мучениях, но Мона отмахивается, словно он делает глупости. Ее шляпа задевает его по носу, на что он фырчит, а она хихикает — несколько горько. Табак кислотой оседает в легких. С лица Моны не сходит эта тягостная улыбка, когда она наконец отвечает: — Она никогда не сможет взлететь.