В зале были сотни лиц

      

***

             — Руку. Сону закатывает рукав толстовки и протягивает руку парню, стоящему на входе в один из самых больших городских клубов. Тонкое запястье его оплетает неоновая бумажка с названием группы, почти сразу теряющаяся под чёрной тканью. Раньше Сону свои татуировки обнажал, гордился ими, насмотреться не мог сам и показывал всем вокруг. Сейчас — рукава вдвое больше, скрывающие ладони и татуированные пальцы с отколотым от нервов маникюром — вот вся его гордость. Он озирается по сторонам, замечает сразу два запасных выхода, спрятанную за лестницей на второй вип-этаж схему здания, горящие значки уборных и палатки с мерчем. От раскрашенных убойно малолеток до скучающих лиц их же, возможно, родителей он гуляет напряжённым взглядом по спинам технарей, проверяющих инструменты на сцене. Двигающих стойки, расстилающих провода так, чтобы не шибко путались под ногами, поправляющих экраны, софиты и колонки. Это немного успокаивает его. Наблюдать за техничностью чужих движений, стоять пока ещё не в душащей толпе, иметь возможность пока вдохнуть, пусть и уже слегка спёртый, провонявший духами и перегаром воздух. Дальше больше. Дальше хуже. И это даже смешно, потому что Сону — некомфортно в толпе и избирательная клаустрофобия. Потому, что Сону — может внезапно впасть в истерику посреди толпы и сбежать, прячась в туалете, пока всё не кончится, а может повиснуть мешком с костями на ком-то ему совсем неизвестном, качаясь против общего потока в неведанном танце. Он ненавидит эти моменты. Он обожает эти моменты. Когда мозг отключается и работает против него. Когда сердце заходится так, что его почувствовать можно в глотке. Когда чувства и ощущениях чужих касаний повсеместно кружат голову так, что от ярких мельтешащих софитов начинает тошнить в разы сильнее, и ни одни таблетки от укачивания не помогают. Он проверял. За баром кто-то кричит название группы, поднимая бокал с пивом. Сону не оборачивается, видит этого подпитого смельчака в отражении одной из зеркальных колонн. Подходит к сцене чуть ближе, но не рискует вставать в самый центр, ютясь где-то сбоку и ближе к углу, где он знает уже — есть в постройке сцены дыра, ведущая за кулисы. Оно без надобности ему в любой обычный концертный день, но это весьма важное знание, если случится что-то непоправимое в зале. Он сможет вылезти хотя бы туда. Он видел, как оттуда дважды вылезали технари. Уж он-то своим тщедушным телом там и подавно пролезет. Он заставляет себя глубоко вдохнуть, ощущая отголоски нейлона в воздухе. Потому, что тревога от собственных мыслей дрожит внутри, поднимаясь к гортани. Потому, что сердце начинает стучать гульче, но не от предвкушения концерта. Он и группу-то эту совершенно не знает. Потому, что в глазах его уже темнеет, как только он начинает думать об оторвавшихся камерах, экранах и проводах, разбивающихся о залитый алкоголем пол, озаряя вспышкой мгновенного пламени сразу десятки и сотни тел. Он делает ещё шаг влево, чтобы быть ещё чуточку ближе к той части сцены, через которую можно сбежать. Сглатывает горечь и кислоту во рту, надеясь, что скоро пройдёт. И почти угадывает. На сцене появляется барабанщик, толпа ревёт, люди сгущаются за спиной. Сону не видит, Сону их чувствует. Напирающих на лопатки и заднюю сторону кед. Дышащих перегаром в затылок и ржущих лошадьми на ухо. Щёлкающих затвором камеры, спасибо, что не вспышкой в само лицо. Ему некуда деть руки. Оставлять их лежать вдоль тела уже не получится, зажимают сильнее. Поднимать вверх как-то некстати тоже, ещё даже свет не выключили, а телефон он намеренно оставил в переднем кармане джинсов под длинной кофтой, чтобы проникнуться в атмосферу. Это, правда, порождало ещё с десяток новых тревожных мыслей о том, что вытащат, уронят и затопчут. О том, что он не сможет смотреть на время каждые тридцать секунд и проверять сообщения, которые ему, он знает, что не придут. Но это успокоилось к четвёртому концерту, и теперь Сону за мобильный переживает меньше, чем снова за руки, которые некуда деть. А будь он хоть с кем-то — он мог положить бы их на плечи впереди… Свет гаснущий заставляет вздрогнуть и перевести взгляд с мельтешащих впереди голов на сцену. Озарённую пока ещё тёмно-синим, мешающим Сону захватывать зал боковым зрением. Ему необходимо это в самом начале, когда он ещё присматривается. Знать, сколько человек с какой стороны, но не сзади. Знать, сколько впереди, но не сзади. Оборачиваться назад, на весь клуб для него, — сродни тому, как человеку с акрофобией посмотреть вниз, стоя на краю здания. Поэтому Сону смотрит теперь только вперёд. На поднимающиеся на сцену ноги в таких же, как у него кедах. На отблёскивающие в свете вспыхнувших голубым софит гитары. На пальцы, обхватывающие стойку для микрофона. Лицо ему совсем незнакомое, осматривающее точно также, как и он, зал. Схема всегда проста. Чем громче музыка и живее толпа, тем быстрее отключается мозг. Тем быстрее включается автопилот и тело несёт за волной тех, кто вокруг. Тем быстрее Сону понимает, близок он к пиздецу или нет. Если срывает уже на второй песне и крик рвётся из горла — печаль. Если выдерживает хотя бы до середины — что ж, не всё ещё так плохо. Редко когда удавалось держаться до самого конца концерта. Сону не помнит последний раз. Давненько. Толпа на этом концерте его пугать начинает больше, чем в те разы, когда его уносило с потоком, прибивая к стене или ограждению. Толпа на этом концерте мягко смещает его из уютного тёмного угла к середине зала, напротив аккурат сцены, под пристальным взглядом солиста, чётко видящего первых четыре ряда. Сону оказывается к третьей песне уже на втором. И ему это не нравится. Не песни, они, кажется, замечательные, но он за шумом в ушах замечать перестаёт. Хмурится сильнее, ожидает привычных толчков в спину, бока. Привычных острых локтей, бьющих по рёбрам, кружащих сёрклов, в которые его заносило, как трепыхающуюся бабочку в ураган. Сону не понимает. У Сону поднимается паника. И как иронично, что она расцветает от того, что люди себя прилично ведут. Он сбегает не дожидаясь одной всего песни до биса. Рушится на колени в уборной, не удосуживаясь даже проверить — насколько там грязно, и выворачивает остатки завтрака, дожившего до ужина, в унитаз. Желая повиснуть на нём, как дома, вовремя спохватываясь и отскакивая назад, упираясь в раковины. Промывая лицо, горящее неизвестно от чего. Тошнота больше не возвращается. Как не возвращается и Сону в зал. Слушает лишь бухающие ритмы, звенящую гитару, крики толпы и аплодисменты. Музыку на перебивке, визги и смех. Шаги. Он впивается пальцами в раковину и жалеет, что забежал в туалет не женский, и здесь ни одной закрывающейся кабинки. Глядя за спину через зеркало, он отмечает, что не только щеколд, самих-то дверей на них нет. Одни лишь тонкие стенки для вида. Вода стекает вниз, как и он клонит туда же голову, делая вид, что пьёт. Или смотрит на то, как вода утекает в сток. Пока за спиной слышится хлопок двери, тяжёлые шаги. Останавливающиеся рядом с ним, а не позади. Он лишь немного скашивает глаза в сторону…       — В порядке? — слышит он охрипший изрядно голос за шумящей в кранах водой. Смотрит на уже знакомые за этот вечер пальцы, в которых пенится розовая жидкость. Кивает.       — Вполне.       — Так плохо сыграли? — усмехаются, стараясь разрядить обстановку. За гудением сушилки Сону надеялся скрыть свой ответ и себя тоже. Надеялся, что про него забудут и уйдут. Но сушилка смолкает, а макушку пробивает упорный взгляд. Через отражение в зеркале. И поднять взгляд ответный приходится.       — Устал, — лжёт он. — Сыграли хорошо.       — Спасибо. Ему улыбаются искренне, до необычных ямочек-складок на щеках. На лице чужом заострённом улыбка эта смотрится чужеродно, слишком ярко. Не по стилю что ли. Сону кивает ещё раз, пряча взгляд в прозрачных каплях на сероватой раковине.       — У нас ещё пара песен, — говорят ему невзначай, обходя, — не пропусти. Вдруг они будут лучше, чем «хорошо». И его больше не трогают. Хлопает дверь, оставляя его один на один с отражением, шумом воды и мыслей. Глупым смешком, вырвавшимся из побледневших губ. Потому, что это было забавно и глупо.                     Так же почти, как и то, что он обнаруживает себя через месяц в клубе другом. Очень узком и маленьком, наверняка для выступлений не предназначенном, набитом битком людьми. С не меняющимися, кажется, лицами. Всё теми же до жути размалёванными и чересчур молодыми, всё теми же ужасно уставшими и скучающими, освещёнными экранами телефонов. Сону понимает, что стоит ровно напротив сцены, через пару всего человек от, когда гитара взрывается первым аккордом, а улыбка адресуется непосредственно ему. Вскинувшему испуганно распахнутые глаза, натягивающему капюшон почти на нос, чтобы скрыться, хоть и поздно уже. Музыка ощущается по-другому. Что-то он уже слышал в прошлый раз, пусть и не запомнил текст, но в голове отразился мотив. Что-то было новое, но приятно прошивало тело басами и гитарными соло с минутными переборами. Что-то и вовсе звучало, наконец, так, что не нужна была и толкающаяся, зажимающая его со всех сторон толпа, и сотни трогающих его рук, и удушливый, спёртый воздух. Он смог попасть внутрь себя просто, во время очередной песни. Закрыв глаза и расслабив, как смог, тело. Сорвался на этот раз почти перед завершением. На второй песне «на бис». Туалеты в этом клубе были такими, что Сону мог бы проблеваться от одного только вида, если бы хотелось. Но ему хотелось другого. Забиться под раковину, в самый грязнющий угол, обхватив себя руками. Зажать уши руками, зажмуриться и кричать. Долго, истошно и оглушающе. Так, чтобы музыку перестали слышать за этими звуками. Смог, разве что, распахнуть скрипучее, рассыпающееся окно и высунуть голову в сентябрьский вечер, пахнущий гарью и бензином от заправки неподалёку. Это не действует также, как и любые другие концерты, но это действовало иначе. И Сону это «иначе» пугало. Но теперь уже тоже нравилось. Начинало. Глубокие вдохи пропахшего воздуха приводили в чувства медленно, постепенно. Также, как стихала за хлипкой дверью гитара, также, как затихала толпа, также, как слышались неспешно шаги. Сону замер в ожидании, вцепляясь пальцами в потрескавшуюся раму сильнее, ощущая как по пальцам летит облупившаяся краска. Но за распахнувшейся с мерзким скрипом дверью — кто-то подпитый слегка и не слишком им озабоченный. Скрывшийся за одной из кривых перегородок, разрисованных. Сону выдыхает и чувствует одновременно внутри узел. Был бы он рад, если бы солист этой группы пришёл сюда снова, сказав что-то абсолютно неважное? Вероятнее всего, потому, что это начало бы для Сону новый виток-традицию. Как ходить на концерты, чтобы проверить, как долго он выдержит, и сорваться примерно в одно и то же время. Как скрывать под одеждой тело. Как считать до десяти, когда очень страшно. Как, например, сейчас, когда чужое шатающееся тело подходит ближе… Но, сполоснув небрежно в раковине руки, едва ли его даже замечает, протирая ладони о джинсы и исчезая за дверью вновь. У Сону в висках тревожность напополам с животным страхом, а внутри похвала растекается. Потому, что впервые не начал развивать картинно и красочно ужас в своей голове, представляя вариации всевозможные. Потому, что выстоял и выдержал. И, как оказалось, бояться в этот раз было нечего. Он выдыхает. И решает на следующий концерт не ходить. Слишком мало опасности, которая должна вводить его в искусственный стресс. Слишком мало чувств, которые он хочет и должен в себе ощущать. Слишком.       

***

             — Руку! Он вздрагивает, оборачиваясь на недовольное лицо какой-то девушки, подгоняющей его движением ладони. С трудом тянет вверх промокший рукав кофты, позволяя яркой бумажке сомкнуться на запястье. Шлёпает в такой же пропахший дождём, алкоголем и потом зал. Он не знает, кто сегодня на сцене, не знает это место, не знает ничего, кроме того, что шёл почти час под дождём, забредя в неизвестный совсем район и попав в неизвестный совсем бар, в котором билеты на выступления стоят дешевле пива в некоторых клубах. На щеках его смешались с дождём слёзы и потёкшая тушь. Он не знает, но чувствует. Это сковывает кожу, это чешется. На это наплевать, потому, что, наконец, впервые за многие месяцы есть подобие внутри того, что «хорошо». Он смотрит на толпу полупьяных уже школьников, толкающихся у сцены, стягивает промокший, с таких же мокрых, волос капюшон. Идёт напролом, игнорируя по бокам яркие вывески «запасного выхода». Не замечая, что схемы помещения не висит на стенах и подавно. Приближаясь лишь к кричащим телам, вставая вплотную к сцене. Зная, что сегодня его сознание превратится в месиво. Как и, может быть, рёбра. Но вдруг, наконец, отпустит? Это оказывается один из тех вечеров, когда сознание улетает настолько, что тело виснет на чужом, позволяя рукам прижимать себя крепче. Не разбирая, кто стоит за спиной, дыша в шею, кто цепляется пальцами за рёбра, сквозь плотную ткань толстовки, кто вжимает в низкое ограждение так, что на тазобедренных костях появятся наутро синяки. Где-то на середине, когда дышать уже нечем, а в лицо его в очередной раз кричат какой-то неведомый текст, он вспоминает, что, возможно, не закрыл дома дверь. Что не видел нигде в этом месте огнетушителей, пожарных сигнализаций, банально правил и мер предосторожности. Не запомнил, где находятся запасные выходы. Его постепенно начинает потряхивать в руках, прижимающих к угловатому, острому телу. Ноги немного подкашиваются, не удерживая его на редких прыжках. А тошнота комом встаёт в пищеводе. Было бы забавно и вполне в стиле орущей группы заблевать им полсцены, но Сону это нужно меньше всего. Он привык впадать в стресс от мыслей в собственной голове, но никак не из-за чьих-то чужих слов или действий, не спровоцированных и не контролируемых им же. Пока он ещё может. Только запертая уборная, до которой ему с трудом удаётся пролезть, собирая на свою всё ещё влажную толстовку все возможные запахи и жидкости, вгоняет его в новый стрессовый поток. Окрашивает огнём щёки, встряхивает сильнее тело. До выхода — ещё часть этой толпы, которую кружит и мотает из стороны в сторону. Но Сону необходимо в уборную. Один из привычных ему витков стрессовых вечеров — не закончен. За нарастающей паникой, он перестаёт слышать что-либо, стараясь при этом не перестать дышать и моргать. Едва не выкрикивает, когда из толпы выплёвывающей видит знакомую остроту лица. Совсем, на самом деле, ему неизвестную, но сейчас… Он не знает, откуда берутся силы, второе дыхание, следом третье, пока он, распихивая врезающихся в него людей, пытается бежать, но на деле лишь быстро идёт. Следом за тем, чьего имени не знает, и кто не знает его. Просто хватаясь за что-то хоть немного знакомое в нарастающем страха вакууме. Забывает про дождь. К вечеру, за то время, что он был в клубе, в этом районе мрачном, ставший сильнее. Словно кто-то забыл перекрыть воду, топящую в себе сейчас асфальт и колёса чьих-то криво припаркованных машин. Знакомые кеды, по щиколотку утопшие в луже, по которой беснуются стеной непрерывные капли. Самообладание. Сону застывает в шаге от клуба и где-то пяти от того, за кем бежал. Не зная, что делать теперь, но пытаясь поглубже вдохнуть. Влажный холодный воздух, освежающий, грозовой. Заряженный чужим криком и злостью, гремящей на фоне молнией и его грохочущими в такт музыки за стенами клуба мыслями. Он знает, что не должен смотреть, как размахивает незнакомая ему девушка руками. Он знает, что должен отвернуться, когда видит, как рот, улыбающийся ему ещё недавно, что-то в ответ ей кричит. Он знает, что должен уйти, но вязнуть в холодной воде промокшие ноги, заливает таким же колючим и ледяным лицо. Перехватывают испуганный, замерший взгляд, не позволяя отвернуться. Сону ждёт, что к нему подойдут и накричат тоже. Сону ждёт, что к нему подойдут и за шкирку втряхнут в помещение, чтобы дальше не мок, хотя он и так до костей. Сону ждёт, что к нему подойдут и всё зачем-то объяснят. Но от него отворачиваются и уходят, ловя спиной очередные женские визги и проклятие. И расплывающийся растерянностью и разочарованием взгляд.       

***

             Проходит целый месяц, прежде, чем Сону может вырваться из давящей на него рутины, чтобы снова испытать себя. Месяц криков в подушку, слёз под водой горячего душа, царапин на спине, чтобы не видно, изгрызанных в кашу губ и измятого, избитого мыслями сознания. Этим вечером ему даже сложно переступать порог клуба. Запястье уже натирает неоновая бумажка, шею царапает сзади срезанная от новой толстовки бирка, а татуировки под широкими рукавами все будто рентгеновским зрением видят. Изучают, пытаются понять, рассмотреть, уловить смысл. Кожа Сону горит, полыхает, будто его уже кто-то трогает. Изнутри. Этот вечер, возможно, станет одним из рекордных, когда истерика вспыхнет ещё до концерта. Ещё до рвущих перепонки басов и барабанов, выбивающих из черепной коробки последние остатки мозга, а из грудной клетки вытряхивающих покалеченное, изношенное сердце. Карабкающаяся сейчас меж лопаток, по каждому позвонку. Прорывающая бледную, влажную кожу и колющая везде. Закапываясь поглубже в толстовку, на этот раз он снова обшаривает взглядом все тёмные стены помещения. Возле бара находя даже смехотворно оформленный уголок потребителя. Там же возле бара находя один запасный выход. Всего один. А на потолке, в виде украшений, свисающие провода, оборванными концами смотрящие на него насмешливо. Он невысокого, к счастью, роста, но кому-то — протяни руку и… Сону передёргивает плечами, опускает голову, тянется к сцене вместе с разодетыми во всё чёрное. Как на похороны. Провода под потолком снова привлекают его. Это будут всеобщие похороны, если кто-нибудь их всё-таки дёрнет и окажется, что они не часть декорации, а вполне себе подключённые к общей сети. Как в фильмах, оборванный провод с ничего искрить не будет. Можно умереть, так ничего и не поняв. Грудь привычно, наконец, сдавливает изнутри и снаружи. Тревога растёт, но Сону опять топит её. Потому, что всё же ещё не время. Потому, что нужно ещё продержаться. Потому, что тревога вспыхивает чистейшим, не разбавленным волнением, как только на сцену проверять провода и стойку выходят не технари. Он узнаёт свои же кеды, мелькающие в синеватом освещении по узкой сцене. Узнаёт хмурое выражение лица, как в тот вечер под проливным дождём. Тянет капюшон глубже на лицо, скрывая себя в тени, пока не заметили. Интересно, спустя месяц, его помнят ли? Это вызывает в нём новую волну тревоги. Непривычную, необычную, не дерущую глотку изнутри когтистыми пальцами, не вытягивающую жизненные силы с каждым выдохом. Тревогу иную, немеющую на кончиках пальцев, стучащую в висках и слабеющую в коленях. Дрожащую в диафрагме от скользнувшего по нему мрачной тенью чужого взгляда. Мимолётно, но будоражаще. В голове, вместо мысли о том, сколько вокруг людей и куда, если что бежать, у Сону сразу сотня вопросов. Один другого страшнее. Один другого волнительнее. Узнай человек на сцене, что он делает здесь, кричал бы он также, как тогда в дождь? Кричал бы он, так же, как все, что Сону нужно лечить больную его голову? Его, наконец, толкают так, как он привык и давно не чувствовал. В зале совсем гаснет свет, оставаясь лишь хаотично тошнотворными вспышками синего на сцене, сквозь которые почти и не видно музыкантов. Но зато очень слышно музыку. Зато очень слышно, отражающиеся в костях, басы. Слышно, долбящие по ушам, барабаны. Слышен топот в такт ног, общие позади прыжки, грохот и то, как сознание со свистом ускользает в первые же несколько секунд. Сону эту песню не знает. Никакую, вообще-то, не знает, но знает одно: теперь — это его любимая. Теперь, надо извернуться и запомнить. Теперь, надо найти и скачать, чтобы крикам ночным в подушку предшествовало что-то такое же дикое, как и то, что клокочет всегда внутри, ломая по ощущениям рёбра. Боль — это то, что он чувствует сразу после безумства облегчения, отражающегося острыми локтями в бока и чьими-то волосами-метёлками в лицо. Боль — это то, что он чувствует, вместе с толпой не прыгая, а вырываясь вверх, потому, что он своему телу больше не контроль. Боль — это то, что сверхновой взрывается в его грудной клетке, когда гитара разрывает темноту вместе со вспыхнувшим ярко-голубым светом, озарившим сцену и чужие, густо подведённые чёрным глаза с тонкими потёками по впалым щекам. Боль — это то, что Сону давно за своей тревожностью не испытывал. Взрезающую снизу доверху, хрипом застывающую в горле, солёной и кислотной водой бегущую по щекам. Он запоминает парочку слов, орёт, раздирая лёгкие, за кого-то хватается, кто-то хватает его. Ноги не касаются пола, и вместе с тем бьются о него так, что разряд тока прошиваает позвоночник, застилая глаза слепящей острой болью. Боль — это то, что Сону возводит этим вечером в Абсолют, находя для себя новые грани и ощущения. Боль — это то, что растекается по его бледной коже, когда он посреди концерта срывает с себя толстовку, повязывая небрежно на бёдра. Это то, что витиеватыми узорами украшает тонкие руки, под рукавами футболки плечи, немного грудную клетку. Это то, что прячется у него под одеждой, на коже. И под ней. Застывшее, увековеченное, выбитое. То, за что во время одной из песен, присев на край сцены на корточки, хватается вокалист, оставляя гитару за спиной болтаться. Он что-то ему поёт. Говорит. Но Сону утопает во мраке бесконечности чёрных с размазанной вокруг подводкой глаз. В раздвоившихся на щеках и острых скулах дорожках потёкшей туши. В их переплетённых пальцах, за которые его держат. И он бы без них, честно, упал. И он падает. Спиной, прямо назад, в толпу. В ловящие его хаотично десятки и сотни рук. Пьяных, необузданных, бесконтрольных, сумасшедших и заведённых. Поднимающих вверх, как по волнам отталкивающих к берегу, выплёвывающих из своей толпы, сбрасывая на ноги, которые у Сону подламываются. Он рушится на колени позади всех и начинает смеяться. Не блевать, кричать или плакать, как привык, когда тревожность из-за трогающих его и зажимающих тел достигает пика. Он смеётся, и музыка в этот раз может его заглушить. Он сгибается пополам, зачёсывает пальцами мокрые волосы, и смеётся. Впадая в истерику ему доселе непривычную, но не менее яркую. И освобождающую.       

***

             Дожди в середине октября совсем не такие. Они оседают колкими льдинками на лице и одежде, тая почти мгновенно, но успевая принести тебе боль. Замарать куртку, волосы, макияж. Сону, порядком замерзая в очереди на улице, в помещении чувствует, как его начинает трясти. В этом клубе, он отмечает, есть гардероб, в котором на одной из стен висит схема помещения и всех запасных ходов. Он видит их красными точками. В этом клубе над баром висит противопожарная система, работающая и рядом табличка о запрете курения. Тоже красная. В этом клубе полукруглая сцена, вокруг которой распределился народ, небольшое ограждение в шаге от сцены и неплохая вытяжка, под которую он встаёт, ощущая больше приятной прохлады, чем леденящего осеннего холода. В этом клубе не пахнет дерьмом. И это Сону не нравится. Он озирается по сторонам, щурится, вглядываясь в чужие лица. Видит вполне себе, таких же примерно, как он, совсем не малолетних людей. Совсем не скучающих, уткнувшись в телефоны. Не раскрашенных, как на Парад Смерти. Не лакающих алкоголь из дешёвых банок и едва ли не изо ртов друг друга. Ему это не нравится. Его это не тревожит. Слишком уж всё хорошо. Но Сону не дурак. И знает, как накрутить себя так, чтобы стало плохо. И для этого стоит всего лишь подойти к ограждению, опереться о него голыми под чёрной футболкой локтями и уставиться на пока что пустую сцену. На которой вот-вот окажется тот, ради кого он пришёл. До кого он не сможет из-за долбанного заборчика докоснуться. Но кто сможет рассмотреть вновь все его чернильные узоры, даже если забудет сразу же и ему дела до них нет. У Сону теперь новая забава. Он тревожится по человеку, имени которого до сих пор не знает. Но знает теперь, хотя бы, текст пары песен, которые ярче всего вспыхивали в отрешённом сознании, унося далеко. Его постепенно обступают, придвигая чуть ближе к ограждению, в которое он и без того уже рёбрами. На него давят, но не потому, что дурные и стараются пролезть каждый ближе, а потому, что их много. Просто много и так получается, что его не хотят, но давят то под лопатки, то в поясницу. Извиняются. Сону сжимает плотнее губы и на пробу толкает ногой тяжеловатый, железный заборчик. От напора не его одного — он поддаётся. И приближает на щедрых пять сантиметров из метра пропасти ближе. Сону ухмыляется краем искусанных губ. В темноте толпа, какой бы не была воспитанной, но на миг станет бесконтрольной и гремучей, как клубок с ядовитыми змеями. Он сможет подтолкнуть ограждение ближе. Но ровно настолько, чтобы было близко до боли, но недостаточно, чтобы коснуться. Его сознание уже почти верещит от гениальности и жалящей боли этой идеи. Его касаются. Ненавязчиво, напирая сзади, извиняясь вновь, но то и дело опираясь о плечи пальцами, то и дело цепляя тонкую ткань футболки, задевая под ней позвонки, то и дело притираясь локтями и прижигая взглядами на открытых руках узоры. Сону злится и чувство это ему ненужное, лишнее. Но его всё ещё касаются, на него всё ещё смотрят. Не те. И вопреки былой тревожности, его накрывает злость. От которой внутри всё кипит и бурлит, готовое вот-вот лопнуть и разорвать всех вокруг. Затопить и, возможно, покалечить. Эта истерика, как и смех, другая. Но вновь темнота и синий софит, низкий голос и первый скулящий аккорд электронной гитары — возвращают его к началу. К тому, за чем он, вообще-то, здесь. К тому, за кем он сегодня здесь. К тому, кто лицо его и руки открытые взглядом чернильным, как и отпечатки на его коже, находит безошибочно и сразу. Работая с первых минут не с залом, который его это время всё ждал, а только с Сону. И с его безропотной, манной покорностью, ведущей голову, как у змеи под дудочку, в стороны.       — Controlling my feelings for too long… Из Сону вырывается на автомате, машинально, как мантра. Неотрывно глядя глаза в глаза, всем телом вытягиваясь, как хладнокровные из сосудов, увиваясь за манящей его рукой и гипнотическим голосом. Сону едва не шипит, когда зрительный их контакт разрывается, словно калейдоскоп, резко и безжалостно, оставляя его с цветными вспышками смотреть в одну только точку. Видя, как этот же взгляд мрачный и привлекающий уже перехватывает кто-то справа от него. И чуть дальше. И дальше. И всё потому, что Сону не один. Не Сону тот, ради кого пришли. Потому, что в зале, помимо его, ещё сотни лиц. И ему бы в глубине души радоваться, ощущая волнами накатывающее беспокойство. Хвататься за каждое ощущение, каждый натянутый нерв и до максимума выкручивать, чтобы снова хотеть закричать и прятаться по углам, закрывая руками голову. Только кричать ему хочется вовсе не от этого, а тревожность его возрастает лишь потому, что внимание всё, какого он избегал, вообще-то, внезапно от него ускользает. И достаётся всем поровну. Не ему. Когда его так привычно, но немного позабыто, уже накрывает, брызжа из глаз потоками слёз, — он не рад. И ему не нравится. Облегчения нет и на выдохе «хорошо» не выходит, пусть даже и беснуется сейчас всё внутри, пока он, отвернувшись от сцены, пытается проложить себе путь. Не для того, чтобы, как обычно, спрятаться и стенать. Не для того, чтобы вывернуть внутренности и немного сегодняшнего обеда. Не для того, чтобы марать слезами и тушью руки и раковину. Для того, чтобы ничего не понимая уставиться на своё заплаканное отражение, чёрными потёками насмешку рисующее на бледных щеках. Он так стремился за истерическим облегчением, что нарвался на новую проблему. Зависимость. Не от собственных состояний и бесконечных тревожных мыслей, а банально от человека, сместив на него весь фокус своего больного и покалеченного внимания. Не зная, как выбраться теперь. Он склоняется к раковине, зная, что может уйти. Отпуская в выкрученную на максимум воду новые слёзы и испорченный макияж. Кровь из прокусанной щеки, уходящую розоватым в сток. Впереди ещё целый концерт и час для него, чтобы сбежать. Незаметной тенью скользнуть по стенкам клуба и испариться. Никогда больше не появляясь. Разодрать себе в клочья успевшую прикипеть привычку, но перетерпеть и избегать впредь названия этой группы. Её, к слову, нужно запомнить… Но проходит пять минут. Десять. Сменяются одна за другой песни, шум толпы и разговоры короткие, бесчувственные со сцены едва звучат. Сону кажется, что кончится скоро вода в кране, потому перекрывает её и, открывая небольшое окно, садится на подоконник. Немного удивляясь, отмечает чистоту тёмной деревянной оконной рамы, подоконника и даже скоса, по которому всё ещё мелко стучали замерзающие в полёте капли мороси. Не дождя. Звук успокаивает неожиданно, мешаясь с фоновой музыкой. Мешаясь с бурлящим и клокочущим чем-то внутри. Врываясь в клубок спутанных мыслей, разрезая его тонкими иглами ледяного дождя. Замораживая, наконец, тревогу и беспокойство, жаль не убивая совсем или не подогревая, чтобы Сону мог сегодня, как следует, выплакаться. Значит, его разорвёт чуть позже. Потом. Когда он ожидать не будет. Посреди улицы, в магазине, во время сеанса кино или рабочей конференции. Когда он будет с кем-то шутить, кому-то улыбаться или протягивать деньги за покупку. В любую секунду тумблер внутри него может щёлкнуть… Как щёлкает замок на двери в уборную. Стихшей музыки, пропав в тумане собственного сознания, Сону и не заметил.       — Ты здесь… Голос неожиданно удивлённый, как и приподнятая под чёрную мокрую чёлку бровь. Он будто побывал под тем дождём, что урчит за спиной Сону в распахнутое окно. Наверняка, его в тонкой футболке давно продуло и он заболеет завтра. И, может, даже умрёт…       — Показалось, что ты ушёл, — подходят ближе. Избегая перегородок и раковины. Идя точно к нему.       — Я ушёл, — соглашается Сону тихим, осевшим голосом. От долгого молчания или окутанного ледяным осенним воздухом горла.       — Не понравилось? Или тебе плохо? — останавливаются так близко, что колено свисающей с подоконника ноги Сону упирается аккурат в низ живота. Он обнимает прижатую к себе ногу рефлекторно. Потому, что некуда деть руки…       — Устал, — повторяет он свои первые сказанные наедине слова.       — В клубе никого не осталось. Мы с ребятами разъезжаемся. Тебе помочь добраться до дома? Сону вдруг усмехается. Сначала на выдохе одними лишь уголками уставших побледневших губ. А после растягивая их шире и разглядывая тревогу в чёрных глазах с уже даже почти стёртой подводкой.       — Да, — без раздумий соглашается он.       — Здорово, — к нему тянут руку, местами покрасневшую от держания микрофона и гитары и жары помещения, местами с огрубевшей кожей от грифа, Сону уверен, должно быть, прилипшего уже к ладони. — Джей. Но он, отпуская из онемевших объятий свою ногу и спуская её тоже, чтобы ровнее усесться на подоконнике, вкладывает горячую, немного ещё вибрирующую от притекающей крови ладонь в чужую. Как и хотел почти, когда только концерт начался.       — Сону. Ему вновь улыбаются. Той самой улыбкой до странных складок-ямочек на впалых щеках, как и в первый день. Сверкают темнотой глаз под спавшей обратно на лоб влажной чёлкой. Сону не знает о нём ничего, теперь, разве что, знает имя и текст пары песен. Не знает, помогут ему добраться до дома на такси, довезут или проводят. Но это порождает в нём новую тревогу, цепляющую под рёбрами, такую знакомую. Он улыбается шире, спрыгивая с подоконника и не отпуская крепкой руки.