О творчестве и чувствах

      Сяо Чжань проснулся довольно рано, но светало сейчас еще раньше. Ночная прохлада быстро сменялась утренним теплом, чтобы еще через час-другой перейти к дневной духоте. Он потянулся, все еще во власти сонной неги, любуясь нежной палитрой красок, в которую превратилась спальня этим утром.       Заглянувшее в окно солнце медленно скользило теплыми лучами по стене, постепенно спускаясь к кровати. Добравшись до нее, нагло переползло через сбитое в ноги легкое покрывало, дотянувшись, наконец, до спавшего человека. Игриво лизнуло голые пятки и неспешно продолжило путь дальше по длинным стройным ногам. Беззастенчиво огладило выставленные напоказ аппетитные ягодицы, добавив цвета их бледности, и поторопилось спуститься дальше – в прогиб узкой талии, плавно переходящий в волнующие линии широкой спины и плечей, мягко очерчивая рисунок мышц.       Этим зрелищем хотелось любоваться бесконечно.       Когда солнце ласково лизнуло взъерошенный каштановый затылок, Сяо Чжань опомнился. Оторваться было трудно, но то, что ждало его сейчас, было почти так же прекрасно.       Он быстро, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить – время еще раннее, пусть поспит – оделся и покинул уютную сонную спальню и своего Бо-ди.       Тот ждал его – в другом месте.                   Комната, устроенная под студию, встретила его легким, невыветривающимся до конца запахом краски, таким же теплым солнцем на стенах и полу и заранее подготовленным мольбертом с натянутым на подрамник холстом, который словно манил к себе.       Изнутри поднималось, пробуждалось сладкое ожидание чуда, желание окунуться в это поскорее. Как накануне праздника. Или перед долгожданной встречей. Когда сердце начинает биться чаще от легкого волнения, и ощущение счастья, предвкушения, своих, кажется, безграничных возможностей – внезапно накрывает с головой.       Потому что он видит того, кто там появится.       И он бесконечно, всем сердцем, всем своим существом – любит его.       Оставшегося в залитой солнцем спальне. Еще не проявившегося на пустом пока полотне.       Чистый холст. Для художника, поймавшего вдохновение, его девственная белизна – вызов, искушение, зуд на кончиках пальцев, огонь в груди, требующий выхода. Он видит не белое полотно, а захватывающую картину, законченную и совершенную. Ждущую его прикосновений, которые дадут ей жизнь.       Весь окружающий мир отодвигается на задний план, размывается и забывается, когда внимание сосредотачивается на работе. В руках художника мелькают кисти, первыми робкими мазками намечающие рисунок. Нежно ложатся на белизну широкие полосы пастельных оттенков фона и темные пятна акцентов – распределяя основную палитру картины.       Сяо Чжань отступил на пару шагов назад и полюбовался на удачно подобранную гамму и плавные линии рисунка. Отметил про себя то, что вышло хорошо, а что нужно исправить, и возвратился к процессу.       Прикусив кончик языка от усердия, несколькими точными штрихами подкорректировал необходимое. Отступил, чтобы оценить.       Кивнул сам себе, удовлетворенный.       Наложил плотный тон, постепенно закрывая белые участки. Смешивая сочные краски прямо на холсте, Сяо Чжань улыбался этому пока неукрощенному буйству.       Он лепил свои чувства – цветом, тоном – мазок за мазком позволяя ожить тому прекрасному, что стоит перед глазами.         Когда-то очень давно, еще в детстве, он задавал себе вопрос – зачем стремиться к совершенству? Зачем – становиться профессионалом? Почему просто не делать то, что любишь?       И только повзрослев и многого добившись, он вспомнил эти свои наивные детские мысли, ответ на которые теперь был ему очевиден.       Когда занимаешься тем, что любишь, невозможно не стремиться к совершенству. И на пути к нему – бесконечному, ведь достичь его невозможно – ты и станешь профессионалом.       Тем, кто видит уже законченное там, где еще ничего не начато.       Тем, кто может представить каждый мазок, который ляжет на холст – от начала и до конца.       Тем, кто – в любом деле, каким бы не занимался – покажет красоту, раскроет суть, выделит, подчеркнет главное – то, что трогает его сердце – и не оставит равнодушным никого, кто увидит результат.       Тем, кто играючи, наслаждаясь своими силами – уже создав свой шедевр и преисполнившись к нему не меньшей любовью, чем к живому оригиналу – оставляет на картине финальные штрихи – последние вкуснейшие акценты, вишенку на торте.       Тем, кто может гордится тем, что родилось его руками.       И он гордился, смотря на свое творение, сияя улыбкой ярче солнца. Горящий своей любовью, готовый, кажется, взлететь от необъятной радости, которой не уместиться в простом человеческом теле.         Увлеченный процессом, Сяо Чжань не заметил заглянувшего через пару часов в студию Бо-ди. Тот быстро понял, что работа в самом разгаре и отвлекать художника не только бессмысленно, но и чревато, и скрылся за дверью. Горящий работой, тот был одержимым и равнодушным ко всему прочему, что пыталось его отвлечь от главного. Кроме, пожалуй, самого Ибо. Поэтому в первые часы он обычно Чжаня не трогал, но, когда работа сильно затягивалась, приходилось чуть ли не силой отрывать заработавшегося творца от мольберта и красок, наскоро отмывать растворителем и кормить, потому что творить на силе вдохновения, не замечая голода, было, конечно, впечатляюще, но всему есть предел. Да и есть одному, когда можно вместе с любимым человеком? Нет уж.       И как бы он жил без него, одаренный, – вздыхал порой Ибо, смотря, как Чжань, осознавший, какой он голодный, набрасывался на вчерашнюю разогретую еду. Наверное, не лучше, чем он сам – без Сяо Чжаня.       Без его тепла, его света. Без его прекрасной улыбки, всеобъемлющей любви в его глазах, его обманчивой хрупкости в своих, сразу становящихся бережными, руках.       Без него – с его талантом, как доказательством безграничности человеческих возможностей.       Без понимания, что ты для него – весь мир. Та самая вселенная, что смотрит на Ибо из его глаз.         Когда он заглянул в студию в следующий раз, уже заметно перевалило за полдень, солнце давно ушло из нее, а от запаха краски можно было задохнуться, несмотря на открытое окно. Ибо знал, что это не совсем так – Сяо Чжань, вдыхающий этот запах часами напролет, почти переставал замечать его. А вот Ибо здесь с непривычки было тяжело, особенно учитывая, что он только что вернулся с улицы – предусмотрительно сходил в магазин и закупился продуктами. Когда Сяо Чжань придет в себя, оставив творчество за порогом студии, и быстро утолит голод, то непременно вспомнит, что у них нечего есть и нужно браться за готовку. Ибо неизменно становилось его жаль в такие моменты – насколько выматывает работа над картиной, он уже не раз наблюдал. Так что с готовкой старался помогать, невзирая на неудачи – это явно было не его делом, получалось пока так себе, но старание и упорство ведь никто не отменял, правда?       Сяо Чжань стоял у стены, издали рассматривая картину. Ибо, бросив вопросительный взгляд и получив разрешающий кивок, подошел оценить.       И замер на месте, приоткрыв рот.       Сяо Чжань не в первый раз писал его. Первая работа – портрет, потрясла Ибо когда-то до глубины души. Он сам себя таким никогда не видел, не мог представить даже. И в то же время это был он – кажется, до мельчайшей черточки, самого крошечного блика в глазах. Его выражение лица, наклон головы, прищур глаз, изгиб угла рта. Это восхищало настолько, что трудно было дышать, и слова не шли, пропали совсем, он тогда просто ненадолго оторвался от созерцания картины и бросился обнимать и целовать – не обращая внимания на пятна краски на руках, лице, рукавах – увлеченного Сяо Чжаня они обычно покрывали почти с ног до головы. В тот раз в краске оказался и весь Ибо, потому что не смог остановиться, враз переполнившие его чувства требовали выхода. И пятна тогда были последним, что могло его смутить. А позже он целовал эти пальцы – уже отмытые, густо благоухающие смесью растворителя и мыла – каждую их фалангу, каждую морщинку, и признавался в любви своему Сяо Чжаню. И его рукам.       Это работа была меньшей неожиданностью.       На первый взгляд от картины сквозило спокойствием, утренней негой, сонным теплом и блаженным уютом нашедшего свою счастливую гавань человека. Мягкое, собравшееся складками у ног покрывало, примятая соседняя подушка, уголок которой во сне доверчиво сжимали его пальцы. В потоке солнечных лучей, пронизывающих комнату, казалось, можно было рассмотреть невесомые пылинки.       Но, рассматривая дальше, он осознал, что от почти осязаемой чувственности, пронизывающей ее, захватывает дыхание, сердце начинает биться чаще, и изнутри поднимается горячая волна желания.       Человек на кровати – он сам – как средоточие чувства, олицетворение искушения, и в то же время, какой-то трогательной нежности. Яркий и притягательный. Живой – будто вот-вот тихонько вздохнет, сонно потянется, нарушив совершенство пойманной художником позы, и откроет заспанные глаза, неосознанно оглядываясь в поисках Сяо Чжаня.       Эту красоту хотелось потрогать – коснуться пальцами золотистой, обласканной солнцем, бархатистой кожи, ощутить ее мягкость и гладкость, ее тепло. Зарыться лицом в беспорядок шелковистых прядей на затылке, тонко благоухающих шампунем и – их общим, одним на двоих, уютным пряным запахом. Провести пальцами вдоль манящего изгиба позвоночника, привычным жестом накрыть ладонями упругие ягодицы. Его даже не смущало, что он смотрел, по сути, на самого себя, ведь это был он – глазами Сяо Чжаня.       Тихий выдох позади привел его в чувство, заставив осознать, что он уже несколько минут пялился на картину, открыв рот и только что не капая на пол слюной, пока измученный работой Сяо Чжань терпеливо ждал вердикта. Ведь, несмотря на оглушительный успех его работ, самым главным, самым ожидаемым для Сяо Чжаня всегда было мнение Ван Ибо.       Его Ван Ибо.       Он оглянулся, встречая терпеливый ожидающий взгляд с нотками той самой нежности, сразу замечая тени усталости под глазами, размазанное по скуле желтое пятно и еще голубое – под самыми волосами. Его любимый художник. Его прекрасный Сяо Чжань. Не менее достойный быть увековеченным на полотне гениального художника во всей своей красоте и неотразимости, только вот Ибо рисовать совсем не умеет.       Он открыл рот, чтобы выразить все то, что не умещалось в нем сейчас – все впечатления от картины, все восхищение, всю любовь и благодарность – и так и застыл, не в силах облечь весь этот бурный поток в слова, выделить что-то наиболее важное.       Глаза Сяо Чжаня напротив – лихорадочно блестящие, усталые, любящие и счастливые, притягивали, забирали мысли, волю, способность складно излагать и ловко выворачиваться из любой, даже самой неудобной ситуации. И Ван Ибо сдался им.       – Я люблю тебя. Ты самый прекрасный, знаешь? – неловко улыбаясь подрагивающими губами, прошептал Ибо.       – Вообще-то, я надеялся, что самым прекрасным сегодня будешь ты, – усмехнулся Сяо Чжань, кивая на картину.       – Буду. Там, – он тоже кивнул в ту сторону, не оборачиваясь, не отпуская взгляда напротив. – И не только сегодня. Всегда. Лучше, чем в жизни.       Он прервал готовое сорваться с губ Сяо Чжаня возражение, прижав к ним палец, удобно легший поперек соблазнительной пухлой мягкости.       – И здесь. Таким, каким ты меня увидел, – Ибо позволил себе ухмыльнуться, чуть склонив набок голову, наблюдая за разгорающимся в глазах Чжаня интересом. – Весь я...       К концу фразы голос почти охрип, он неосознанно подался ближе, почти лицом к лицу, падая в завороженные его словами расширившиеся зрачки.       – ...Тебе. Все тебе, – он медленно отстранился от поплывшего Сяо Чжаня, почти не испытывая угрызений совести, потому что…       – Только сначала – я тебя накормлю, – четко и уверенно припечатал Ван Ибо.       …Потому что это сейчас важнее.       И Сяо Чжань счастливо засмеялся.