Волку волчье

— Ты пытаешься решить, выстрелить ли мне в голову прямо сейчас. Вперёд... Это то, чего ты хочешь, я не остановлю тебя.       Трэвис хотел, чтобы Лора выстрелила в него. Это остановит его мучения. Прекратит всю эту беготню, всё это беспокойство о семье, о сыновьем долге. Он просто чертовски устал от всего этого дерьма.

***

      Всегда будь хорошим мальчиком, как пёс. Будь верным, будь прилежным, помогай братьям, похуй на тебя самого. Ты старший сын, ты пример для братьев, ты опора семьи, ты – наследие.       Трэвис пытался бороться с этим по юности всеми бунтарскими способами, которые только мог придумать: не появлялся дома до поздней ночи, пытался косить сперва под панка, потом под рокера, пытался связаться с "плохой" компанией. Но последнее сильно мешало учебе: тройки и неуды, конечно, вывели бы Констанс из себя, но также это был верный способ застрять в родовом поместье на веки вечные, столкнуться с необходимостью взять управление семейным бизнесом на себя, а это было последнее, что хотел Трэвис. Поступление в другой город (или штат, что было бы вернейшим способом оказаться как можно дальше от Хэкеттов и их традиций) осветило жизнь Трэвиса. Только эта идея, бьющая набатом в голове, была спасительной в окружении постоянных долженствований Констанс.       Ты должен помогать семье. Ты должен быть верен традициям. Ты должен помогать братьям. Ты должен быть верен семье. Ты должен стать цепным псом. Лаять на всё чужое. Кусаться, когда грозит опасность. Ради семьи. Ради блага семьи.       Ты должен бежать из этого дурдома, единственное "должен", которое хотел выполнить Тревис в свои подростковые годы, ради своего блага: физического и психологического. Он не обязан делать то, что внушала мать с пеленок. Ведь пытался выслужиться перед ней, стремился заслужить любовь. Но в глазах консервативной женщины, натасканной на верность традициям и семье её собственными родителями и прародителями, но никогда ни одно его действие, никакое решение не было достаточным. Всегда всего было мало. Только у Криса как-то с первых дней получилось стать любимым сыном. До появления Бобби Трэвису казалось, что, возможно, с ним что-то не так, что, возможно, делает недостаточно, чтобы заслужить любви матери и внимание отца. Оказывается, нет. Братья попадали под раздачу, потому что детские шалости в определение прилежности не входили. И Трэвис как старший ребенок семьи всегда получал больше всех ударов ремнем, оплеух, бдений на голых коленках в углу за каждый проступок по своей воли и из-за вины Криса и Бобби. Он старший, он пример для подражания, он защитник, он путеводная звезда, его страдания – в назидание младшим и ему самому. Трэвис – будущая опора семейства, которому нужна стойкость, чтобы вести корабль семьи вперёд, ему нужна верность семье, чтобы всегда оберегать этот самый корабль от любых невзгод. Быть залогом благополучия. Он пытался. Изо всех сил. Но всего всегда было недостаточно.       Первый среди выпуска старшей школы. Первый в числе поступивших в колледж. Диплом с отличием. Всегда первый на потоке в университете. Снова диплом с отличием. Армия. Полицейская академия. Гора рекомендаций. Всегда был лучшим, но не в глазах Констанс. — Тебе наплевать на семью, наплевать на братьев. Наплевать на верность семье. Жалкий щенок.       Ну и к черту вас всех. Разорвать связи, уехать так далеко, как только возможно, на штат дальше, а ещё лучше – на другое побережье. Так будет лучше для него. Нужно позаботиться в кои-то веки о собственном благополучии. К черту эти звонки по воскресеньям, у него через две недели экзамены, наплевать, что там ему скажет Констанс – всё равно ничего нового он от неё не услышит. К черту эти летние каникулы, останется в городе у друзей, у него отложено со стипендии за отличную учебу, да и всегда можно найти подработку. Всё равно дома Трэвис ничего нового не увидит и не услышит. Всегда одно и то же. Обвинения в том, что он плохой сын, сказанные с такими интонациями, будто ругают собаку, сгрызшую ботинок. Сравнения с Крисом, который всегда молодец, но в успехах по учебе и в спорте ни в какое сравнение не идущий с Трэвисом. Злобно брошенные слова о том, что лучше бы он вообще не появлялся на свет, после приказов переехать в Норткилл. Он не цепной пёс, хватит с него этого.       Так что будь ты проклята, Констанс Хэкетт, будь проклята эта семья, будьте прокляты эти ценности и верность традициям. Будьте вы все прокляты.       Хватит с него подобного отношения. Он достоин любви. Он достоин собственной жизни. Может принимать решения самостоятельно. Мамочке пора завести собаку, которую можно посадить в будку на цепь, чтобы стерегла дом. Трэвис – человек. Он заслуживает целого мира. К черту эту верность, к черту традиции. У мамочки есть Крис, который принесёт счастье в этот дом. Вот пусть он и тешит мамочкины фетиши на тему верности и традиций. С него хватит. У него есть шанс стать счастливым. У него есть шанс создать семью вдали от этого ужаса и маниакальности.       Но если долго держать животное на привязи, сможет ли оно жить на свободе? А человек? Если ему всю жизнь внушали ценность верности, сможет ли он перешагнуть через это? Трэвис надеялся, что сможет. Он ведь не собака. Но не смог. Выбирая колледж, университет, полицейскую академию как можно дальше от родных мест, место всегда оказывалось в преступной близости к родному штату. Трэвис и не удивился, что все дороги почему-то привели его обратно в Норткилл. Саркастичный голос в голове услужливо напоминал о проклятьях, которыми Трэвис осыпал этот дом и свою семью во время подписания заявления о переводе в Норткилл. Этот же голос беспрерывно нудел, когда машина проезжала среди знакомой чащи. Этот же голос в голове зашёлся фальцетом, когда среди макушек деревьев проступили знакомые очертания родового поместья. Всё в нём бесновалось, припоминая проклятья, когда спустя два месяца жизни и работы в Норткилле он приехал к родителям. Ушли годы, чтобы подавить эти услужливые напоминания об обещаниях о том, что ноги его больше никогда не будет в Норткилле и в родовом поместье, что он слова больше не скажет Констанс. Стена, выстроенная вокруг собственной свободы громко рухнула в первое же полнолуние после пожара в "Харум Скарум", когда проклятье, так злобно и долго повторяемое Трэвисом в двадцать, обрело свою форму.

***

      Белый волк был чистым проявлением магии. Чистое воплощение силы в единстве человеческого разума и необузданности природы. Сайлас был идеальным. Зверь, который мог себя контролировать. Божество во всей своей красе.       Этот белый волк не был насильно лишён свободы в цирке "Харум Скарум". Он был частью семьи бродяг. Он защищал Элизу, так как она была первым человеком, который понял Сайласа, кто стал его семьёй. Волки ведь живут в стаях, без стаи тяжело выжить. Элиза была его стаей, как позже ею стала и труппа "Харум Скарум". Клетка была средством спасения от слишком любопытных зрителей, которые так и стремились потрогать Белого волка. Количество посетителей оглушало Сайласа, он не мог выносить их, а клетка создавала ощущение безопасности в толпе незнакомцев. Ведь в те дни, когда никого среди шатров не было Сайлас мог спокойно ходить среди раскинувшегося цирка, он был всеобщим любимцем: ему подсовывали сладости, готовили сморс, развлекали фокусами и историями о приключениях "Харум Скарум". Белый волк, как ему и положено, был настоящим воплощением бродячего семейного очага.       Так продолжалось ровно до приезда в Норткилл. Те брат и сестра Сайласу не понравились, девочка слишком громко говорила о том, что его зачем-то нужно спасти из клетки, что нужно кое-что спланировать. Эгоизм, сокрытый личиной добрых намерений. Ни девочка, ни её брат не хотели разбираться, что то место, куда они пришли, было его домом, что они разрушают его семью, убивая близких и дорогих ему людей. Никто из них не хотел разбираться: ни тот парень, что пытался вытянуть его из клетки, когда всё вокруг полыхало адским жаром, ни его же родственники, когда бегали за ним по лесам.       В редкие встречи с этими людьми Сайлас слышал их случайные разговоры о семейном благе и хотел разорвать каждому из них глотки. Эгоистично борясь с желанием спасти семью от беды, которую сами же на себя навлекли, они ни минуты не сомневались в своём стремлении убить Белого волка. Ведь других оборотней, кроме тех, что были в Норткилле, не появлялось, хотя Сайлас в своём бегстве пересёк весь материк. Ему бы остаться там, где жарко или там, где холоднее и бывает снег, потому что погоня прекращалась. Но всё его нутро рвалось обратно, к останкам "Харум Скарум". Вся его сущность рвалась домой.

***

      Шесть лет преследований Сайласа превратились в единый кошмар, от которого нельзя проснуться. Луны сменяли друг друга слишком часто, но недостаточно быстро, насмехаясь скоротечностью фазы. Какая-то пара часов на поиски и убийство Сайласа. Если проиграешь, тебя ждут двадцать восемь дней в кошмаре, специально созданным Констанс Хэкетт. Персональный кошмар из "ты делаешь недостаточно", "тряпка, ты почти поймал его", "лучше бы это был ты". Трэвис уверен, что окажись под проклятьем ликантропии он, Констанс без единой лишней мысли всадила бы ему серебряную пулю в лоб.       В какой-то момент Трэвис и правда стал жалеть, что под проклятье попали его племянники и брат. Уверенность в безжалостности Констанс подкрепляла его сожаления, ведь он точно знал, что рука матери не дрогнет, когда старинный револьвер окажется в её руке.       Ночные дежурства в одиночестве не помогали Трэвису расслабиться, загоняя в бездонную пучину, от которой он так стремился отгородиться после возвращения в Норткилл. Только алкоголь помогал отвлечься от вечного двигателя ненависти к себе, который был выстроен Констанс со всей присущей ей материнской любовью.       Сокрытие убийств туристов оборотнями, собирание паззлов из оторванных конечностей и гирлянд из кишок по лесам, уничтожение вещей и машин – этого, казалось бы, более чем достаточно для исполнения семейного долга, ведь если всё вскроется, то первым в места не столь отдалённые улетит именно Трэвис. Но даже этого оказалось недостаточно. Молчаливое осуждение Джедидайи, разъярённое бешенство Констанс на отсутствие лекарства и бездействие Трэвиса.       Будь ты проклята, Констанс Хэкетт, будь проклята эта семья, будьте прокляты эти ценности и верность традициям. Будьте вы все прокляты.       Палки и камни могут сломать кости, но слова не ранят меня. Не ранят ли? Проклятья, которыми сыпал Трэвис все свои юные годы, теперь неумолчно повторялись в его голове с заезженными интонациями старых кассет. Палки и камни могут сломать кости, Трэвис этого хотел, а слова принесли боли больше, ударив по семье, которую он ненавистно любил. По семье, которая пыталась превратить его в цепного пса, но в итоге превратившая его в Хати, снова навязав ему то, что он делать не обязан, но ради племянников Трэвис и правда был готов сожрать луну. Всё, что хотел старший из сыновей Хэкеттов, так это помочь семье. Стать символом семейного очага он и не мечтал, это из разряда воздушных замков, а строить их Трэвис так и не научился. Но избавление от проклятья могло помочь ему избавиться от того чувства вины, которое так старательно подселила Констанс.       Почему они, а не ты?       Удивительно, что единственным волком в окружении оборотней, единственным животным – отринутым стаей и одичавшим – стал только он. Возможно, всегда им и был. Но от этого проклятья спасения не было. Трэвис смирился с этим. Ни свободы, ни стремлений, ни любви. Сайласа вытащили из клетки, дали ему свободу. На помощь Трэвису никто не придёт, его цепь разрубить нельзя. Он должен держать верёвку, чтобы спасти семью из колодца.

***

      Трэвис привык к издевательствам судьбы. Он искренне хотел верить, что эти вожатые поедут в мотель, прислушаются, хотя его методы убеждения и выглядели пугающе. Он слишком одичал в окружении зверей в обличьях людей.       Они, конечно же, никуда не поехали. Стоило этого ожидать, нужно было поехать за ними, чтобы его присутствие давило на них, чтобы они поехали в этот гребанный мотель. И пусть в их глазах он предстал бы каким-то странным и пугающим шерифом этого маленького проклятого городка, но ему бы не пришлось волочить их тела в камеры, скрывать от Хэкеттов, что он два месяца удерживает этих почти вожатых в участке. Ему бы не прибавились сожаления о судьбе этих детей. Ему бы не пришлось видеть несколько раз в день её. Ещё в тот момент, когда он впервые увидел Лору, что-то в нём надломилось, встало на место. Противный голос, преследующий его уже больше десятилетия, заинтересованно затих, обронив на последок: "Может, она нас спасёт?". Никто их не спасёт, тем более она. Надо держаться подальше, держать её подальше.       Трэвис не верил ни в какие родственные души, половинки и прочую романтичную ерунду, в университетские годы перестал, после того, как его девушка почти год скрывала измены. Ему хотелось верить, что кто-то и есть в этом мире, кто мог бы стать единственной и неповторимой, для кого он сам был бы таким. Очередной воздушный замок, который он так и не смог построить. Но, как поётся в одной из этих песен, в тебе что-то есть, это сложно объяснить. С каждым днём пребывания Макса и Лоры в камерах Трэвис по крупицам находил ответ – в ней было то, что у него могло бы быть, в какой-нибудь другой вселенной, параллельном мире. В ней было то, чего ему не хватало – стойкость, умение постоять за себя, чувство собственного достоинства. В ней было свежее дыхание леса, которого в чащах Норткилла так не хватало Трэвису. В ней было то, что нужно было спасти от этого проклятья, но что могло спасти его от тьмы семьи Хэкеттов. Нельзя было допускать пересечения охоты на Сайласа с дорогой этой девушки, Трэвис понял это. И нельзя было строить эти воздушные замки, в которых она находит средство спасения – если в тебе с детства обрывали корни мечтаний, то не стоит надеяться, что вдруг почвы твоего сознания за столько лет сохранили плодородность.       И всё же он решил возложить надежду, что можно спасти всех.       Надо было оставить Макса на растерзание Криса в том подвале. Надо было вырубить Лору и скинуть к Крису, закрыть подвал, надеясь, что она умрёт без страданий и мучений. Надо было недопустить их приезд в лагерь той ночью. Надо было... Но толку от этого? Особенно сейчас, наблюдая за тем, как Лора из настороженной и боевой позиции переходит в состояние одержимости свободой. Свободы от клетки, свободы Макса от проклятья. Наблюдать за тем, как с каждым днём в её сознании происходят малозаметные изменения, превращая её в загнанного в угол зверя, было равно наблюдению за собой в зеркало. Трэвис видел, что своими руками создал условия, в которых Лора превращалась в него.       Во время каждого разговора он ждал, что девушка сквозь решётку вытащит у него пистолет из кобуры и выпустит в него всю обойму. Трэвис ждал этого момента, надеялся, что она закончит его мучения. Ведь он знал, что не заслуживает хорошего отношения, не заслуживает доверия. Кесарю кесарево, волку волчье. Трэвис давно понял, что человеческое умерло в нём в тот день, когда произошёл пожар в цирке. Он умер тогда, вместе с труппой, всё, что происходит с ним последние шесть лет – это лишь бред умирающего сознания.

***

— Ты пытаешься решить, выстрелить ли мне в голову прямо сейчас. Вперёд... Это то, чего ты хочешь, я не остановлю тебя.       Трэвис хотел, чтобы Лора выстрелила в него. Это остановит его мучения. Прекратит всю эту беготню, всё это беспокойство о семье, о сыновьем долге. Он просто чертовски устал от всего этого дерьма.       Решимость выстрелить гаснет в глазах Лоры, распаляя огонь надежды в сердце Трэвиса. Он никогда так сильно не хотел жить, как в эту минуту, глядя ей в глаза. Трэвис решил для себя, что сделает всё возможное, чтобы Лора вернулась к своей жизни, чтобы она больше никогда не возвращалась в Норткилл. В ней было что-то, что сложно объяснить, но шерифу ничего и не нужно было объяснять. Достаточно того, что Лора согласилась поехать, спасла от когтей Сайласа в машине, готова закончить то, что начала семья Хэкеттов.       Лора должна жить. Он израсходовал запас волчьей крови, чтобы обезопасить её. Но если Сайлас решит наброситься на девушку, Трэвис закроет её собой. Будет бороться до конца ради её безопасности.       Лора должна жить. Он должен остаться гнить здесь, в назидание себе, в назидание остаткам его семьи. Вот к чему приводит эта одержимость традициями. К этому приводит деление мира на семью и прочих. Трэвис готов стать живым напоминанием того ужаса, через который они все прошли, он не позволит Констанс забыть того, что происходит, когда решаешь выбирать любимчиков, которых нужно оберегать любой ценой. Он готов стать наследником того горя и отчаяния, которое взращивалось годами и десятилетиями, но тщательно скрывавшееся в угоду общественного мнения. Трэвис будет скорбеть о брате и племяннице, но с гордостью будет просыпаться по утрам, потому что он живое напоминание Констанс о том, что её традиции и верность семье – сплошной трёп. Хэкетты прыгнули в колодец, вынуждая его держать верёвку, вынуждая спасать их. А теперь Трэвис готов погрузиться в пучину отчаянья, не надеясь на спасение. Он готов утонуть в этих тёмных водах, но с мыслью, что на рассвете Лора окажется жива и будет уезжать из Норткилла. Трэвис – Хати, но он отказывается пожирать луну и звёзды.       Приняв будущее, освещающееся синим часом, Трэвис был готов завести машину, когда рука опустилась на плечо, вынуждая посмотреть на пассажирское сидение. — Тебе придётся ответить за всё, что произошло. Но спасибо, – сказала Лора, внимательно всматриваясь в глаза напротив.       Трэвис молчал, Лора не отводила взгляд и не убирала руки, будто пытаясь что-то найти или решить для себя. Но шерифу не хотелось знать, какие выводы сделала девушка, он хотел, чтобы эта ночь подвела черту всем страданиям и мучениям, через которые он протащил её и Макса. Для себя Трэвис уже всё решил, потому что в одиночку умирать легче, а он и так слишком долго был живым мертвецом. Ему достаточно шрамов, которые оставила на руке Лора, как напоминание о всём, что он сделал и что могло бы быть.